От выстрела до выстрела

Глава XVII

Когда-то купец Анисим Палкин открыл трактир, прозванный по его фамилии «Палкинъ». Семейное дело передавалось из поколения в поколение, расширяясь, пока очередной Палкин не открыл второе заведение, и в Петербурге оказалось две ресторации: «Старопалкин» и «Новопалкин». Последнее стало модным и популярным, благодаря красивым интерьерам и оригинальному меню, расположенной на последнем этаже кухне, избавляющей посетителей от лишних запахов, приемлемым ценам и известным завсегдатаям. Сюда, на угол Невского и Литейного проспектов, привёл Пётр Олю в один из их совместных выходов. За месяц это был третий раз, когда ему приходилось прогуливать лекции. И если в первый и второй он чувствовал беспокойство, то и дело отвлекался мыслями туда, к университету и знаниям, то сейчас примирился с пропусками, осознав, насколько приятнее проводить ему время с Ольгой, а не в огромных аудиториях, наполненных пёстрой студенческой массой, в которой попадаются и хамы, и недотёпы, и неопрятные, не знающие гигиены типы. А знания – они что? Останутся в книгах, никуда не убегут. Он наверстает.

Столыпин «раскусил» невесту, быстро поняв, что её вспышки капризов – это проверка для него. Он не был уверен, что она сама осознаёт эту причину, но убедился в искусственной намеренности Ольги, когда всякий раз, стоило уступить ей и сделать так, как она хотела, Оля расслаблялась и делалась совершенно простой и милой. Петя никогда не понимал, отчего многие мужчины противятся выполнить какое-то мелкое женское желание, противятся поступиться чем-то ради них, устраивают скандалы, пытаются «воспитывать» и «вразумлять», «дрессировать» жён, ведь стоит быстро и беспрекословно подчиниться – и девушка совершенно преображается, успокаиваясь и ни с чем больше не приставая. Пете, однако, нравилось, когда Оля что-то требует именно от него. Не от другого, не от братьев или отца, а от него – своего жениха. Этим она лишь подтверждала, что в душе, где-то под поверхностью, признала за ним ответственность за себя. Он должен был заботиться о ней, о её развлечениях, радостях и удовлетворении желаний, она вверяла ему себя понемногу, не замечая, как сама себя всё глубже и глубже заводит в эту чащу вроде бы ещё не романтических, но уже не дружеских отношений. И Столыпина умиляло, что Оля в своей девической наивности даже пытаясь быть хитрой не становилась такой, а лишь вредничала и дула губы, если очередная шалость срывалась и Петя не выходил из себя, не злился, не третировал её, а с улыбкой произносил: «Как скажешь, Оленька». Он знал, что рано или поздно, не будучи по природе язвительной и невыносимой, она сдастся и угомонится, превращаясь в чудесную жену. Но это произойдёт только при условии, что он будет идеальным мужем, не подливающим масла в огонь.

Они съели по фирменной котлете «по-палкински» и заказали на десерт пломбир. В зал вошёл большой, тучный человек с одышкой, лет сорока, и, идя мимо их столика, задержался, чтобы поприветствовать Петра и пожать ему руку. Столыпин представил ему Ольгу, поспешив подчеркнуть:

– Моя невеста, Ольга Борисовна Нейдгард.

– Какое дивное создание!

– Оля, это Алексей Николаевич Апухтин, наш с братом знакомый.

– Здравствуйте, – улыбнулась она привычной светской улыбкой, но, когда он удалился, поинтересовалась: – Что ещё за Апухтин?

– Поэт, ты не слышала?

– Нет.

– Меня с ним познакомил Саша, а он завёл знакомство где-то в литературных кругах, не то в одном из журналов, где печатал свои стихи, не то через других знакомых. Алексей Николаевич тоже из Орловщины, приятный человек – захаживал к нам несколько раз.

– Прочти что-нибудь из его стихов, – попросила Оля.

– Это лучше бы вышло у Саши, – попытался отмахнуться Петя.

– Неужели совсем ничего не помнишь? Не верю! Давай же, читай! – она смотрела на него в ожидании. Хотела очередного усилия с его стороны. Или чтобы он развлёк её? Не вспомнит – проявит слабость.

– Сейчас, дай подумать, – сосредоточился Столыпин, ища в памяти хоть слово, чтобы зацепиться и от него уже нанизать строчку за строчкой. Как же там было?.. Глаза Ольги, невероятно голубые от падающего с улицы света, лучились озорством. Глядя в них, Петя ощутил такое блаженство, такую волну теплоты от драгоценного присутствия любимой девушки, что строфа воссоздалась:

Мне не жаль, что тобою я не был любим, —
Я любви недостоин твоей!
Мне не жаль, что теперь я разлукой томим, —
Я в разлуке люблю горячей…

У него сковало горло под конец четверостишья, до того он прочувствовал всё, что было заложено поэтом. Произнесённое под перекрещенными взглядами прозвучало надрывно и метко, и хотя Столыпин сдерживал рвущуюся страсть, считая её до свадьбы неприемлемой, Ольгу опалило затаённое пламя. По спине у неё прошлись мурашки.

– А дальше? – шепнула она.

– А дальше, я надеюсь, разлук у нас не будет.

– Но… – Ольга отвела глаза, не выдержала, зардевшись и теряясь. Это было признание? Или что? Ему больше ничего не вспомнилось или процитировал намеренно данное стихотворение? – Если верить вышесказанному, то в разлуке любят горячее.

– Это только Алексей Николаевич, – улыбнулся Петя, – я с ним не согласен.

Нейдгард посмотрела на этого полного, некрасивого поэта, сидевшего неподалёку одиноко за столиком, и печально заметила:

– Удивительно, насколько внешность может не сходиться с тем, что внутри человека.