Отборная дрянь в наказание чернокнижнику

Глава 3

Должно быть, решимости мне придало знакомое лицо в этом новом мире. Ну или осознание, что из толпы девиц половина выглядит куда аппетитнее, чем мой суповой набор из костей и пупка. Каковы бы ни были причины, вывод был сделан только один: надо брать быка за рога. И чем раньше, тем лучше.

Я сделала шаг вперёд и вскрикнула, как подбитая гусыня, перекрикивая многоголосый хор вздохов и всхлипов. От жуткого звука все аж притихли. Колени очень удачно подломились, я повалилась мешком на пол и простёрла руки к портрету.

— Мне было виде-е-е-ение! — завопила я, для эффекта добавляя потусторонние подвывания в конце каждой фразы. — Сон снизошёл в предутренний ча-а-а-ас! Скорее, скорее! Предначертанное не будет ждать, предначертанное готово сверши-и-и-иться!

Раскачиваясь, как осинка на ветру, я между завываниями прислушивалась к обстановке. По залу ползли испуганные шепотки, гренадёрские дамы пялились на меня с открытыми ртами. Одна только бабка в шапке не теряла самообладания. Должно быть, к своим годам и не такого навидалась.

Она вскинула руку, призывая замолкнуть остальных.

— Как твоё имя, обещанная?

В голосе её звучал такой приказ, что я бы обязательно подчинилась. Если бы не одно «но»: понятия не имею, как меня здесь зовут…

Спасла матушка-заноза, дай ей Бог здоровья.

— Хризогаль Эронелла Леаронсват, Великая мать, — сообщила она с готовностью, как зубрилка на опросе. Чуть из платья не выпрыгнула — так ей хотелось услужить. Ой, ну посмотрите на неё, и куда только весь гонор подевался. — Она прибыла с Порубежных гор, Великая мать.

— Варварское имя, — сморщилась бабка. Цепкий взгляд серых глаз впился в меня не хуже крючьев. — Отныне ты будешь именоваться Декатой, что значит «осиянная благочестием». А теперь, Деката, поведай мне, про какой сон ты говоришь, смущая наше спокойствие. И знай — если твой язык обронит хоть каплю лжи, его вырвут раскалёнными клещами, как змеиное жало! Потому что сказано в пятнадцатом свитке регина: «Ложь отравляет дух так же, как яд отравляет плоть».

Цитату подхватили стражницы и матушки, отчего ощущение, что я попала в секту, только усилилось. От их хора у меня даже волоски на руках дыбом встали.

Впрочем, реакция могла быть и на обещание вырвать язык.

Я бессознательно водила им по зубам, пока думала, как же быть. Не внушала мне доверия эта престарелая садистка. По лицу сразу видно, что ей бы только повод найти, а там за пытками дело не заржавеет. Небось ещё и присутствовать захочет. Легко было представить, как она любовно натирает манжетой испанский сапожок, чтобы блестел.

— Простите мою дерзость, Великая мать, — я поклонилась. Распахнула глаза пошире, чтобы яркий свет выжал побольше слезы. — Но предначертанное касается регина. Лишь ему одному я могу раскрыть то, что явилось ко мне в этом сне. Лишь ему одному хватит мудрости, чтобы верно прочесть знак, ниспосланный свыше. Я не дерзну предать его доверие, Великая мать, не дерзну презреть его первенства во всём.

Бабка раскрыла рот и тут же закрыла. Дряблая щека дёрнулась.

Мне стоило больших усилий не улыбнуться: кажется, она медленно понимала, в какой ловушке оказалась. Пускать меня к главному в обход своей цензуры она, очевидно, не хочет. Но если рискнёт настаивать, то теперь все присутствующие решат, что она посчитала себя не менее мудрой и прозорливой, чем их натуральный-блондин-на-всю-страну-такой-один. Вряд ли их длинный список грехов обходится без гордыни и нарушения субординации. Запугала тут всех, в ежовых рукавицах держит? Тем охотнее они восстанут против неё, как только появится случай.

И она это знает, ой знает. Аж позеленела вся, надулась. Того и гляди — заквакает.

Набрякнув до нужной степени, по моей щеке скатилась крупная слеза. Брови уже начинали болеть от того, как долго я держала их домиком в умоляющей мине.

За окнами что-то противно заскрежетало.

— Церемония окончена, — сухо выдавила бабка. На меня она больше не смотрела. — Можете приступать к утренней трапезе и не забудьте вознести хвалу за пищу, дарованую регином. Занойя, отведи свою подопечную в комнату усердных размышлений. Я пришлю за ней позже.

Та закивала, как болванчик, подхватила меня под локоть и резко дёрнула, вынуждая встать. Чуть руку не оторвала, бешеная. Но ничего, я не обиделась. В предвкушении скорой встречи бросила взгляд на портрет — главное, не забыться, а то ещё автограф случайно попрошу.

Матушка Занойя потащила меня прочь от покидающей зал толпы. Не сбавляя темпа, распахнула неприметную дверь за гардиной и втолкнула в проём. Коридор оказался узенький, почти в обтяг, я впечаталсь плечом в стену и зашипела сквозь зубы.

— Ступай прямо, — велели мне. — Быстрее.

Словами дело не ограничилось, костлявая рука нетерпеливо подталкивала в спину.

Мне очень не понравилось такое обращение.

Так сильно, что я едва не запорола весь свой гениальный план.

Уже повернулась, намеренная врезать противной тётке по роже, почувствовала зуд в руках, ощущение, с которым ногти оставляют полосы на её щеках… Но вспомнила, что моих роскошных когтей больше нет, только подстриженные под мясо огрызки.

Это как-то отрезвило.

Я заставила себя успокоиться, загнала вспышку злости обратно, как псину в будку. Мысленно вписала в счёт матушки-занозы ещё одну строчку. Заплатит позже. Приятное чувство будущей победы согрело душу, но не настолько, чтобы я не заметила — вокруг изрядно похолодало. Пол шёл под наклоном, в кромешной темноте я двигалась на ощупь. В какой-то момент камень под рукой стал шершавым от тонкого слоя инея.

Подождите-ка, в какую там комнату она меня ведёт?..