Отчаянный разум

Пролог

Посвящается всем храбрецам, что отважно борются с собственным разумом и неустанно верят в бесценный дар жизни.

Инна Мис

Отчаянный разум

Мы все рождаемся сумасшедшими. Кое-кто им остается...»

Эстрагон – герой пьесы «В ожидании Годо» Сэмюэла Беккета

Пролог

Лезвие ножа блеснуло в руке двенадцатилетнего мальчика. Он сидел за массивным белым столом просторной столовой интерната, где шумели разрозненные голоса.

Ад на земле начался для Кирилла шесть месяцев назад. Добросердечный блондин с карамельными глазами смутно помнил, как оказался в этом доме беспризорников, но каждую ночь всё ещё ясно слышал сквозь шум дождя или среди пения птиц голос незнакомой женщины:

— Твои родители погибли, малыш. Тебе придётся поехать с нами.

Эти слова парнишка не мог выбросить из головы, забыть или даже перефразировать. Полгода не такой уж большой срок, если твоя жизнь размеренно течёт, как чистый, непокорный ручей. Но как только в прозрачную воду попадает ботинок жестокой судьбы – вода расплёскивается во все стороны, а затем бежит так медленно, что течение почти незаметно.

Иногда мальчик даже переставал верить, что его существование продолжается. Просыпаясь по утрам, долго рассматривал тесную комнату, пока все три соседа крепко спали. Разглядывал старые деревянные полки с книгами и провисшие кровати, и вдыхал запах подгоревшей каши, что разносился по коридорам.

От постоянных ночных всхлипов, после которых парни глазели на него, как на психа, разум останавливал себя на мысли, что действительно сходит с ума. Иногда мальчишке невыносимо хотелось верить, что он всего лишь гость в собственном страшном сне и скоро обязательно откроет глаза в родной комнате, куда доносится из кухни мамин голос.

Закрытый в своём пустынном мире, юный блондин всё чаще забывал о еде, а его тело удивительно приспособилось к разуму, где обитали мрачные, порой пугающие мысли о том, чтобы прекратить эту жалкую борьбу с собственной жизнью. Никто не знал об этих мыслях, ведь не было того, кому можно было доверить тайны, скрытые в глубинах детской души. Даже строгая и, на первый взгляд, участливая директриса никогда не интересовалась такими бесполезными вещами, как детские переживания. Несмотря на должный уход и воспитание, ради которых Анна Петровна с раннего утра поднимала Кирилла с постели, ей, как и другим воспитателям, были безразличны капризы. Ведь он был не единственным. В этом старом интернате с плесневелыми стенами слишком много душ, за которыми никто никогда не придёт.

— Смотри у меня, паршивец! — пригрозила Анна Петровна, с силой поставив полную тарелку макарон на крашеный стол. — Ещё раз узнаю, что ты ничего не ешь, и пеняй на себя! Следующую ночь проведёшь на крыльце. Может, тогда начнёшь ценить еду, которую для тебя готовят.

За её спиной в проёме для раздачи еды сновали угрюмые поварихи, помешивая что-то в огромных чанах и звеня посудой.

Руки Кирилла, сжимающие вилку и нож, застыли. Он поднял светло-карие глаза к лицу высокой сбитой женщины с тёмной стрижкой, и их спокойствие было подобно утреннему прибою, но никто не подозревал, что именно за ним скрывается медленно разрушающийся мир. Стойко выдержав суровый взгляд директрисы, парнишка и принялся ковырять макароны с сыром, пока она не издала тяжёлый вздох и не отправилась по своим делам.

Из шума столовой можно выудить массу информации: кого наказали, кто попался на краже, кто ввязался в драку, а кто снова попытался перелезть через забор, использовав крышу подсобного здания. Если бы Кирилл мог обращать внимание на что-либо, кроме своих чувств. Ему хотелось раствориться в воздухе, исчезнуть в вентиляции вместе с паром, клубящимся над кастрюлями. Или стекать в канаву вслед за дождевыми ручьями, бегущими по водосточной трубе. А лучше всего — просто исчезнуть, стать ничем, отключиться, перестать чувствовать, потому что терпеть одну только тоску становилось невыносимо больно.

— Опять злишь нашу грымзу? — усаживаясь задницей на соседний стол, Макс Савин водрузил потёртый ботинок на край свободного стула, а его приятели привычно обступили парня с каждой стороны. Бунтарь из девятого «Б» был вроде местного главаря, которого боялись почти все, но в силу своего непростого состояния Кирилл смотрел на кучку наглых подростков почти безразлично. — Дерзкий, да? — Блондин не отреагировал ни на одно слово, даже не подняв головы. — Ты бы поел, а то скоро совсем прозрачным станешь, как тетрадный лист, — посоветовал Макс, нависая над столом Кирилла, словно тяжёлая грозовая туча, пока его друзья взрывались смехом. — Думаешь, ты здесь самый умный? — он окинул взглядом детей, сидящих за соседними столами. — Они как могут стараются держаться. Так что и тебе не помешает приложить усилия.

Рука Кирилла внезапно дёрнулась. Будь он нормальным — наверняка отреагировал бы на такое заявление, но двигаться или говорить хотелось ещё меньше, чем есть. Поэтому, сжимая столовые приборы, он лишь отрешённо уставился на свои руки, словно они были всего лишь частью каменной статуи. — Почему молчишь? — Макс оттолкнулся от гладкой, отполированной поверхности и выпрямился, поражённый холодным, как бетон, безразличием. Никто прежде не позволял себе подобного поведения рядом с ним. Все либо дрожали от страха, либо бросались в атаку, но никогда не игнорировали — это выводило из себя.