Отданная дракону — синее пламя

3.2

Вскидываю голову, с немым укором смотрю на Алладия. А вместо гнева к горлу подкатывает самый настоящий испуг. И, чёрт побери, паника!

— Аннелия… — просит Алладий.

Нет, он даже умоляет. Умоляет взять себя в руки. И я пытаюсь, честно. Даже выдыхаю слишком медленно для обычно выдоха, а затем глотаю целую порцию свежего воздуха, стараясь не смотреть на всё ещё подрагивающее вокруг моих пальцев синее пламя.

— Что это? — сиплю на очередном выдохе.

Слишком громко говорить не решаюсь, потому что босюь, что сорвусь на писк. Испуганный постыдный писк, который сжимает моё горло и убеждает, что мне снова надо потерять голову. А лучше и вовсе сойти с ума, чтобы даже не пытаться разобраться в происходящем.

— Магия, — тихо отвечает Алладий, как будто понимает, что ещё немного, и я не вывезу.

Всего. Этого.

Я молчу. Всё ещё вдыхаю и выдыхаю, слежу за тем, как поднимается и опускается моя грудь. Продолжаю смотреть на Алладия, но даже не вижу его, потому что целиком и полностью в своих мыслях.

О том, что в этом мире есть магия, я узнала, ещё когда проснулась. Когда увидела непонятный источник света, созданный, как потом выяснилось, Алладием. Потом я ещё не раз видела проявления его силы. И даже как-то привыкла, перестала считать чем-то странным, неведомым, непонятным мне. Но я даже не пыталась вникать в её основы, и наши занятия по теории магии были для меня не больше, чем курс по фокусам. К которым притрагиваться я даже не планировала.

А в итоге фокусы — точнее, магия — сами притронулись ко мне.

Пламя угасает, оставляя после себя осыпавшуюся на пепел скатерть и чуть почерневшие подушечки пальцев, которые я, оторвав от столешницы, начинаю с небывалым усердием рассматривать. У меня такое бывает. Когда мне бы по-хорошему бежать от возможной правды, способной сломать меня — или мою психику, — я, наоборот, лишь сильнее углубляюсь в неё. Настолько, что самостоятельно начинаю закапывать себя.

Кажется, это чувствует Алладий.

— Может, отдохнёшь? — предлагает он.

И я, опустив ладони и сжав их на коленях, снова смотрю на него. Медленно веду головой из стороны в сторону.

— Нет, — снова мотаю головой, не зная, кого больше хочу убедить: Алладия или себя. — Ты вроде сам сказал, что времени у нас мало.

Алладий хочет что-то ответить, но едва успевает открыть рот. Его глаза стекленеют, вызывая у меня новый приступ паники и страха, а со стороны входной двери раздаётся громкий хлопок, что лишь подстёгивает мерзкое ощущение ужаса и заставляет рефлекторно искать пути для побега.

Я подрываюсь с места и подбегаю к Алладию. Всё ещё застывшему, словно статуя. Не отдавая отчёт своим действиям и кожей ощущая морозный воздух, вступивший на территорию дома проводника, трясу его самого за плечи, пытаясь привести в чувство.

— Очнись! — осмелев окончательно, бью Алладия по щекам и делаю вид, что не слышу чужие шаги в коридоре. Такие нарочите медленные, уверенно оповещающие о прибытии кого-то, кого, судя по пробирающему холоду, мне знать не хочется. — Да очнись же ты!

Воплю и хлестаю Алладия изо всех сил, на которые способна. И, видимо, что-то решает мне помочь. Потому что во взгляд проводника возвращается осознанность. Правда, увидев то, с каким выражением лица Алладий смотрит на дверь, ведущую из коридора в столовую, мне хочется, чтобы он остекленел обратно.

— У нас не то, что мало времени, — горько усмехается он и качает головой в каком-то отчаянии. А затем припечатывает меня вместе с очередной порцией холода, заставляя застыть на месте. — У нас его больше нет.

Я бы спросила, что он несёт. Я бы прикрикнула на него, что ему пора бы выгнать непрошенного гостя и возмутилась тому, как легко посторонние могут ворваться в его дом. Припомнила бы, что он владеет магией — неужели нельзя запечатать дверь? На всякий случай, уточнила бы, не должен ли он ненароком кому большие деньги?

Я бы всё это сделала, если бы могла.

Но рот не открывается. Взгляд сам собой прирастает к открытой двери, к незнакомцу, что оказывается в проёме. И мне уже даже не надо спрашивать, кто он. Потому что я каким-то шестым чувством, какой-то дрожью в коленках и на подкорке сознания понимаю. Это и есть тот самый он. Тот самый, кого упоминал Алладий.

А ещё я понимаю, что уже видела его. И Аннелия, кажется, тоже видела.