Отдел документации по потустороннему

Глава 8.

Сразу после квартиры мы направились во дворик.

Я сразу почувствовала, как здесь иначе дышится — будто дома специально окружили и оставили этот кусочек пространства нетронутым городом. Шум машин где-то потерялся, звуки стали глуше, а воздух — плотнее и прохладнее.

Пруд оказался неожиданно красивым. Небольшой, аккуратный, с ровными каменными краями. Вода в нём была тёмной, гладкой, словно зеркало. Ивы склонились так низко, что их ветви почти касались поверхности, оставляя тонкие, живые рябинки.

Солнечные лучи ложились на воду мягкими бликами, и я вдруг поняла, почему меня тянуло к окну.

Илья остановился у самого края пруда. Некоторое время он просто стоял, глядя в воду, будто прислушивался — не ушами, а чем-то глубже. Свет играл в его волосах, делая их светлее, а когда он чуть повернул голову, мне показалось, что его глаза поймали странный отблеск — не отражение солнца, а что-то водяное, живое.

Он медленно наклонился и опустил руку в пруд.

Вода приняла это движение без всплеска, будто ждала. Илья слегка повёл ладонью, и по поверхности разошлись ровные круги. А потом он начал напевать.

Слов я не понимала.

Иногда это звучало как русская речь, иногда — как бессмысленный набор звуков. Что-то знакомое и одновременно чужое. Но мелодия… мелодия была до странного родной.

У меня сжалось в груди.

По мотиву это напоминало старую деревенскую песню. Такие иногда напевала бабушка — тихо, себе под нос. Тогда слова у неё были понятнее, земнее, а здесь они будто распадались, превращаясь в звук, в память, в ощущение.

Вода в пруду дрогнула.

По поверхности пошли аккуратные круги, будто кто-то ответил из глубины.

Я затаила дыхание.

В этот момент я ясно поняла: это не было ни заклинанием, ни приказом. Это было приветствие. Тихое, осторожное, уважительное.

Я слишком долго смотрела на Илью.

На то, как солнечные лучи цепляются за его волосы, как он стоит у самой кромки воды — спокойно, уверенно, будто знает, что пруд ему ответит. В этот момент он казался частью пейзажа, не человеком, а чем-то гораздо более… уместным здесь.

Именно поэтому я почти упустила момент, когда вода изменилась.

Сначала всё выглядело безобидно — по поверхности пошли лёгкие круги, словно кто-то бросил в пруд маленький камешек. Я даже моргнула, решив, что это просто ветер.

Но круги не исчезли.

Они множились, накладывались друг на друга, ускорялись. Вода начала колыхаться сильнее, тёмное зеркало пошло рябью, и спокойствие двора вдруг стало натянутым, как струна.

— Илья… — тихо сказала я, не будучи уверенной, что он меня слышит.

Пруд словно взбесился.

Волны уже не расходились — они сталкивались, вспенивались, будто вода спорила сама с собой. И вдруг, почти в самом центре, поверхность разошлась.

Появилась голова.

Я задержала дыхание.

Это была девушка — поразительно красивая, но не той глянцевой, нереальной красотой, а живой. Мягкие черты лица, светлая кожа, влажные тёмные волосы, прилипшие к щекам. Вода стекала по её вискам, по шее, по плечам.

Но больше всего меня поразили глаза.

В них не было злости. И не было угрозы.

Там жила усталость. Глубокая, выматывающая. И такая знакомая душевная боль, что у меня неприятно сжалось внутри.

Она посмотрела сначала на Илью, потом на меня — внимательно, оценивающе, будто решала, можно ли нам доверять.

— Он всё-таки далеко зашел в поисках меня, — сказала она тихо.

Голос её был ровным, но в нём слышалось напряжение, как у человека, который долго держался и наконец позволил себе остановиться.

Илья не делал резких движений.

Он просто стоял у кромки пруда, позволяя воде успокоиться. Русалка держалась на поверхности, опираясь руками о каменный край, будто это был не пруд, а граница между двумя мирами.

Я опомнилась первой.

Достала планшет, включила запись и устроилась чуть в стороне, стараясь быть незаметной. Руки всё ещё слегка дрожали, но это была уже не паника — скорее ответственность. Я вдруг очень ясно поняла: этот разговор нельзя потерять.

Русалка заговорила первой.

— Я не собиралась исчезать, — сказала она быстро, будто боялась, что её перебьют. — Я просто… не смогла больше там оставаться.

Её пальцы сжались на каменном крае пруда, вода вокруг них чуть потемнела.

— Мне всегда был интересен человеческий мир. Не как запретный — как живой. Светящиеся экраны, шумные улицы, поезда, которые идут по расписанию. Всё это казалось таким… ярким и интересным.

— Я долго наблюдала. Изучала правила. Потом решила — если уж идти, то по-настоящему. Учиться. Работать. Жить, как они.

— Через нашу компанию ты смогла получить документы, далее прошла обучение по социализации и поступила в университет, — негромко вставил Илья.

Она кивнула.

— Да, это было очень трудно. Но я справилась. Факультет Экологии. Мне показалось, что это будет правильно.

Она нервно усмехнулась.
— Я справилась. Почти.

Я отметила это слово.

— После занятий я часто шла к воде, — продолжила она. — Мне очень нравится сидеть на набережной. Будто видишь соприкосновение двух миров. На водной глади отражается весь этот шумный и быстрый город.
Она подняла взгляд.
— В один из таких вечеров он подошёл ко мне сам.

— Алексей, — уточнил Илья.

— Да. Он был обычный. Тёплый. Слишком живой. Я сначала решила, что это ошибка.

Её голос дрогнул, и она резко замолчала, словно собираясь с силами.

— Я знала, что нельзя, — продолжила она тише. — Мне говорили. Напоминали. Предупреждали. Но никто не объяснил — почему любовь вдруг становится преступлением.

Я почувствовала, как сжимаю стилус сильнее, чем нужно.

— По ту сторону началось давление, — сказала она. — Сначала мягкое. Потом — жёсткое. Мне говорили, что я забываюсь. Что я должна выбрать. Что он — временный.

— Я не понимала в чем моя ошибка. Что я делаю не так?, — она резко покачала головой. — Я старалась. Училась. Любила. Я делала всё правильно.