Отдел "К": Дело о рождественских исчезновениях

Глава 2: Огни на ёлке

Центральная площадь Глуховска в канун Нового года была похожа на гигантский, плохо отрежиссированный спектакль. Под белёсым куполом неба, подсыпавшего скупыми порциями снежной пудры, кипела жизнь, лишённая всякой тайны и наполненная до краёв ритуалами. Скороговоркой трещали барабаны уличных торговцев, продающих шарики «как стеклянные» по цене пластиковых. Над всем этим висел густой запах жареных каштанов, сладкой ваты и подгорелого масла — запах обязательного, приобретённого веселья.

И над всем этим царила Она. Тридцатиметровая красавица‑ель, привезённая, как гласила городская легенда, из сибирской тайги, где она когда‑то скучала в окружении волков и медведей. Теперь она стояла, закованная в километры гирлянд, увешанная тысячами шаров, как новогодняя заключённая. Её верхушка, украшенная холодной, бездушной звездой из сапфирового стекла, почти терялась в низкой облачности.

Артём Калинин пробивался сквозь толпу, ощущая себя диверсантом на вражеском празднике. Его кожаная куртка и сосредоточенное, непраздничное выражение лица заставляли людей невольно расступаться. Он шёл мимо детей, катающихся на ледяной горке с визгом, который резал слух; мимо парочек, деливших один стаканчик глинтвейна и свои нехитрые планы на ночь; мимо одиноких стариков, наблюдавших за суетой с выражением вечного, спокойного недоумения на лицах.

Непосредственно у ограждения, опоясывавшего гигантскую ёлку, царил уже другой порядок — порядок служебный. Тут толпились волонтёры в одинаковых ярко‑синих куртках с надписью «Магия в каждом дне!», которые выглядели измотанными и слегка обманутыми в ожиданиях. Двое мужчин в комбинезонах «Горсвета» с озабоченным видом копались в открытой металлической распределительной коробке, из которой тянулись толстые жгуты проводов. И стоял он — смотритель.

Мужчина лет пятидесяти, в потрёпанной дублёнке и ушанке, с лицом, на котором хроническое недовольство жизнью высекло глубокие, неизгладимые борозды. Он курил, не обращая внимания на запрещающую табличку, и его взгляд, скользивший по толпе, был полон такого ледяного презрения, что, казалось, мог задушить гирлянды.

И была гирлянда.

Артём остановился, поднял голову. С первого взгляда всё казалось обычным: лавина огней, мигающая в бешеном, предписанном программой ритме — красный, жёлтый, зелёный, белый. Но затем взгляд цеплялся за аномалию. Примерно на уровне пятого этажа, чуть левее центра, горела одна‑единственная гирлянда. Не мигала. Не переливалась. Горела ровным, густым, неестественно глубоким синим цветом. Цветом полярной ночи, тёмного льда и чего‑то бесконечно далёкого. Она не вписывалась в общий безумный хор огней. Она была тихой, настойчивой, чужеродной нотой.

Отдел «К» не возник по приказу свыше и не родился из громкого мистического инцидента. Он вырос, как плесень в подвале старого здания — тихо, незаметно, из ощутимой потребности залатать дыры в самой реальности. Изначально его не было в штатном расписании: была папка — толстая, серая, с грифом «Для служебного пользования» — в сейфе начальника городского УВД капитана Грошева. Надпись на корке: «Протоколы о заведомо ложных вызовах и групповых психогенных расстройствах. Сводка».

Собирать её начал в конце 50-х молодой, дотошный оперативник Игорь Столяров. Он не верил в чертовщину, он верил в логику. Логика подсказывала: если в разных концах огромного индустриального Глуховска, в разное время, абсолютно разные люди — от сталеваров до учительниц — рассказывают одно и то же (например, про «кикимору в паровом коллекторе» или про «говорящую воду в колонке»), значит, есть причина. Не сверхъестественная, а земная: утечка газа, плохая вентиляция, массовое отравление суррогатом или, на худой конец, злая шутка. Столяров ездил, проверял, составлял акты. Чаще всего находил объяснение. Но не всегда.

Оставался осадок. Несводимый остаток. Как в истории с кочегаром ТЭЦ-2, который клялся: уголь в топке взвыл человеческим голосом и сложился в лицо. Утечки газа не было, алкоголя — нуль. Коллеги подтверждали: слышали. Столяров написал «массовая аудитивная галлюцинация, вызванная переутомлением и монотонным шумом агрегатов» и положил отчёт в папку. Но мысль грызла: а если это не галлюцинация? Если это свойство места? Если индустриальный гигант, пожирающий тысячи тонн топлива, порождает не только пар и электричество, но и призрачную «боль», которая иногда материализуется?

Переломным стал 1968 год. Зима. В старом районе «Камвольно-суконного комбината» (КСК) случилась серия инцидентов. Сначала у жильцов пропали домашние животные: не сбежали, а исчезли без следа, оставив на подоконниках комочки инея идеальной формы. Потом в подъездах слышались шаги и детский плач, хотя детей там не было. А потом старая липовая аллея у проходной зацвела — в январе. Цветы были белые, восковые, без запаха; насекомые их обходили. Через три дня они осыпались ледяной пылью.

Вызвали милицию, пожарных, санэпидемстанцию. Никто ничего не нашёл. Паника росла, пошли разговоры о «порче» и «проклятии фабрики». Собирались толпы. Капитан Грошев, поседевший и уставший от абсурда, вызвал к себе уже майора Столярова и положил перед ним раздутую папку:

— Всё, Игорь. Я старый. Тут либо мы с тобой кончаем с кукухой, либо в городе начинается Средневековье. Собирай команду: тихих, умных, скептиков. Разбери это навсегда. Как хочешь — так и называй. Только больше ко мне с этим не лезь.

Так появилась «Особая следственно-оперативная группа № 7» — в узких кругах «Группа Столярова», позже — Отдел «К». Буква «К» изначально значила «Казуистика» (разбор запутанных дел). Скоро сами сотрудники стали расшифровывать её иначе: «Казусы». А потом — просто «Кошмары».

Столяров набрал людей по принципу прочности психики и гибкости ума. Вошли:

• инженер-физик с оборонного завода, уволенный за «неортодоксальные гипотезы в области полевых взаимодействий» (он отвечал за приборы);

• врач-психиатр, разочаровавшийся в официальной науке после серии «психических заражений» в больнице;