Отдел "К": Дело о рождественских исчезновениях

Глава 4: Дело передают в Отдел «К»

Холод, заполнивший Артёма на площади, не покинул его и в машине, и в лифте, и теперь — в стерильно‑официальном кабинете начальника Отдела «К». Это был не холод от мороза за окном. Это был внутренний ледник, нараставший где‑то в районе солнечного сплетения — тяжёлый, неподвижный, парализующий мысль. Он сидел на жёстком гостьевом стуле, пальцы непроизвольно сжимали и разжимали ручку, которой он только что подписывал предварительный рапорт. В ушах, поверх тиканья настенных часов и гула компьютера, всё ещё стоял тот самый высокий, ледяной звон, словно его слуховая память отказывалась стирать аудиослед аномалии.

Испарился. Просто взял и испарился.

Слова девушки‑волонтёра вертелись в голове навязчивой, дурацкой каруселью. Он гнал их прочь. Были версии: кратковременное пси‑воздействие, вызвавшее панику и бегство; экспериментальная технология маскировки; массовый психоз, в который он, по глупости, попал сам. Но под каждой версией зияла пустота, потому что на снегу остался круг идеального инея, а в гирлянде — чистая, необгорелая прореха. Факты упрямо складывались в картину, где не было места ни панике, ни технологиям. Только холодная, необъяснимая пустота.

— Калинин.

Голос начальника, Александра Борисовича — человека с лицом уставшего бухгалтера и душой, закалённой в тысячах абсурдных происшествий, — вернул его в реальность. Ему было около пятидесяти пяти, но выглядел он на все шестьдесят пять. Не от болезненности, а от накопленной усталости, которая впиталась в плоть и стала её частью. Среднего роста, плотного, но не полного телосложения — крепкий, как старый дубовый пень. Александр Борисович — вершина айсберга прагматизма в мире, где плавает слишком много мистических обломков. Его кредо: «Любое явление, каким бы абсурдным оно ни было, должно быть задокументировано, классифицировано и, по возможности, обезврежено, не нарушая видимости общественного порядка». Он не верит в «высшую справедливость» или «добрую магию». Но он верит в причинно-следственные связи и в то, что даже самую безумную причину можно использовать для предсказания и контроля следствия.

Александр Борисович начинал как перспективный следователь по особо важным делам прокуратуры в конце 80-х. Расследовал коррупционные схемы, дела о хищениях в особо крупных размерах. Был жёстким, принципиальным, верил в систему. Его карьере пророчили блестящее будущее.

Всё изменило «Дело о цехе №8». На одном из оборонных заводов Глуховска в заброшенном цехе начали бесследно пропадать сторожа. Местные говорили о «мести немецких призраков» (завод стоял на месте лагеря военнопленных). Милиция разводила руками. Дело попало к Александру (тогда ещё просто Саше). Он приехал, настроенный найти криминал. И нашёл… нечто иное. Он сам стал свидетелем: в полночь стены цеха поползли тенями, а из старой вентиляции полился шёпот на непонятном языке. Его напарник сошёл с ума на месте. Александр выстоял. Не потому что был смелым, а потому что его мозг, отчаянно цепляясь за логику, начал составлять протокол. Он записывал всё: частоту шёпота, температуру воздуха, геометрию теней. Это спасло ему рассудок.

Дело было передано в только что созданную на обломках группы Столярова «Спецгруппу «Феникс», которую возглавлял Геннадий Снегин. Снегин, увидев подробные, почти механические записи Александра, взял его к себе. «Вы не верите, — сказал Снегин. — И это ваша сила. Вы будете нашим якорем».

— Отвлекись от отчёта. Документы уже пошли наверх. Дело шифруется как «Потенциально аномальное, класс опасности „Предвестник“». Формальности соблюдены. Теперь — суть.

Артём кивнул, отложив ручку. Суть. Суть была в том, что он видел тень с рогами. И ни в одном протоколе, ни в одном учебнике по паранормальной активности Отдела «К» не было раздела «Рогатые тени, воруют людей». Это выводило ситуацию в область чистого, неприкрытого ужаса, с которым его прагматизм не знал, как бороться.

— Нужен другой подход, — сказал начальник, как будто прочитав его мысли. Он откашлялся. — Твои методы — замеры, анализ, дозированное подавление — здесь, возможно, бесполезны. Как молоток для тонкой хирургии. Поэтому к делу привлекается консультант. Специалист по… тонким материям. Войдите.

Дверь кабинета, которую Артём не заметил приоткрытой, распахнулась бесшумно. И вошла она.

Варя Снегина. Если ожидаешь увидеть цыганку с шалью или седобородого старца с горящими глазами, то реальность била по шаблону с хлёсткой иронией. Она была молода, лет двадцати восьми, одета не в романтические робы, а в практичную тёмную водолазку, джинсы и поношенные, но крепкие ботинки, будто собиравшаяся не на сеанс, а в поход. Тёмные волосы были собраны в небрежный хвост, высвобождавший прядь, падавшую на щёку. Но всё это меркло перед её взглядом. Глаза у неё были не просто светлыми, а почти прозрачно‑серыми, как зимнее небо перед снегом. И в них не было ни капли мистического тумана. Был спокойный, пронзительный, видящий фокус.

Она посмотрела на Артёма, и ему показалось, что этот взгляд скользнул не по его лицу, а насквозь, за шиворот, туда, где всё ещё сжимался тот ледяной ком. Он почувствовал себя раздетым и изучаемым под микроскопом, и это вызвало мгновенную, яростную волну раздражения.

— Артём Калинин, ведущий инспектор, — отрекомендовал начальник, делая едва заметный жест рукой. — Варя Снегина. Неофициальный консультант отдела. В прошлом…

— В прошлом я ничего, — мягко, но чётко перебила Варя. Её голос был низким, немного хрипловатым, и в нём не было подобострастия. — Сейчас — тот, кто может почувствовать то, что не ловят ваши приборы, Артём.

Она назвала его по имени с первой же секунды — без отчества, без звания. Это было нагло. Это было не по уставу. Артём ощутил, как его челюсть непроизвольно напряглась.

— «Почувствовать», — повторил он, и в его голосе зазвучал знакомый, отточенный цинизм — броня, которую он спешно натягивал. — Мои приборы фиксируют падение температуры до минус тридцати, фантомные энергетические импульсы и следы неидентифицированного кристаллического осадка. Это данные. А что такое «почувствовать»? Получить субъективное впечатление? Уловить «ауру»?