Отец моего ученика

1. Катя

Когда Степан Усманов во второй раз за утро кинул в мальчишку с первой парты скомканной тетрадкой, я поняла: сегодня будет весело.

– Усманов, прекрати немедленно, – я подняла голос, чувствуя, как в висках начинает неприятно пульсировать.

Он ухмыльнулся, откинулся на спинку стула и медленно, демонстративно вытянул ноги в проход, перекрывая половине ряда дорогу.

– А что? – невинно вскинул он брови. – Мы же не на контрольной, Екатерина Андреевна.

Класс захихикал. У них был тот особенный смех, которым дети реагируют на любое нарушение правил – смесь восторга и страха. «Ну же, покажи, кто тут главный», – читалось в этих взглядах.

Я взяла мел, повернулась к доске и крупно написала тему урока: «Сложноподчинённые предложения. Повторение».

– Мы на уроке, Степан, – я подчеркнула последнее слово. – А на уроке у нас есть определённые правила. Ты их знаешь.

– А если мне скучно? – продолжал он тянуть резину, бросая взгляд на девчонок.

– Тогда поговорить об этом мы можем после урока с твоим законным представителем, – сладко улыбнулась я, хотя внутри всё уже кипело. – С папой.

Смех буквально взорвал класс. Кто-то прошептал: «Ой, щас будет», – кто-то чмокнул губами. Степан дёрнулся, ухмылка исчезла, и на миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.

Ага. Нашли кнопку.

– Не надо папу, – буркнул он, опуская взгляд в тетрадь.

– Поздно, – отрезала я. – После уроков зайдёшь в учительскую, мы вместе ему позвоним.

Он демонстративно щёлкнул ручкой, но замолчал. Урок продолжился. С вопросами, примерами, исправлением ошибок у доски. Но я всё равно чувствовала его злобный взгляд.

– Ты опять с этим Усмановым воюешь? – устало спросила Ольга Николаевна, когда я после последнего звонка плюхнулась на стул в учительской.

Я только простонала в ответ. Голова гудела, как после трёх пар подряд в университете.

– Экземпляр, а не ребёнок, – продолжила она. – У нас математика с ними, так он мне заявил, что квадратный корень из четырёх – это «ваше мнение».

Мы обе фыркнули. Смех получился нервный.

– Родителей вызывать бесполезно, – вмешалась за соседним столом Марья Ивановна, завуч. – Отец… занятой. Всё время в разъездах. Бизнесмен.

– Тем более, – я упрямо тряхнула головой. – Если ребёнок так себя ведёт, значит, дома что-то идёт совсем не так. Я не психолог, но и не слепая.

– Екатерина, – Марья Ивановна посмотрела поверх очков. – Ты у нас учитель русского языка и литературы. А не спасатель детских душ.

– Иногда это одно и то же, – пробормотала я, но спорить не стала.

Документы были разложены передо мной: личное дело Степана, характеристики из начальной школы, какие-то раздражающие «выговоры в связи с нарушением дисциплины». Везде под копирку: «умный, способный, но агрессивен, неуправляем, конфликтен». Как будто ребёнка скопировали с шаблона «проблемный подросток».

Я открыла дневник и набрала номер, указанный как контакт отца.

Сердце колотилось чуть чаще, чем следовало. Я никогда не любила эти разговоры. С родителями трудных детей они всегда напоминают минное поле: шаг в сторону – и взрыв.

– Да, – коротко бросил в трубку мужской голос.

Низкий, хрипловатый, с какой-то металлической ноткой. Я машинально поправила очки.

– Добрый день. Это школа номер… Учитель русского языка и литературы, Синичкина Екатерина Андреевна. Я звоню по поводу вашего сына, Степана…

Несколько секунд была тишина. Я уже подумала, что связь пропала, но затем мужчина коротко выдохнул.

– Что опять? – спросил он, и в этом «опять» было столько усталости и раздражения, что мне на секунду захотелось закрыть личное дело и сделать вид, что я набрала неправильный номер.

– Степан систематически нарушает дисциплину, – старалась говорить официально и спокойно. – Это мешает и ему, и всему классу. Я бы хотела, чтобы вы пришли в школу, мы обсудили ситуацию лично.

– Сегодня не могу, – отрезал он. – Завтра в десять устроит?

Я машинально взглянула на расписание. В десять у меня другой класс. Но заставить такого «занятого» родителя подстраиваться под меня… Ха. Сейчас.

– В десять я занята, – всё-таки решилась я. – Могу в двенадцать, на перемене между уроками.

Собеседник замолчал. Я почти физически ощущала, как он там, на другом конце, поджимает губы.

– Хорошо, – наконец сказал он. – В двенадцать. Где вас найти?

– Учительская на втором этаже. Спросите Екатерину Андреевну. И… – я всё-таки позволила себе каплю профессиональной наглости. – Буду признательна, если вы поговорите со Степаном уже сегодня. Ему важно понимать, что школа и дом – это одна сторона, а не две разные.

– Разберусь, – коротко ответил он. – До свидания.

Звонок прекратился, не дав мне договорить.

Я посмотрела на телефон и тяжело вздохнула.

– Ну как? – тут же подлетела Ольга Николаевна с кружкой кофе. – По голосу хоть не полный идиот?

– По голосу… – я задумалась. – По голосу – человек, который привык командовать. И которому не привыкли возражать.

– Ой, – хмыкнула она. – С такими осторожней. У нас одна молодая историчка как-то задела какие-то «чувства» одного бизнесмена, так он жалобу в департамент накатал, как будто она его ребёнка из окна выбросила.

Я усмехнулась, но где-то на дне желудка зашевелилось беспокойство. Слишком низкий голос. Слишком спокойное «разберусь». Слишком легко согласился на встречу.

Среди родителей проблемных детей такие редко встречаются. Обычно: обиды, крики, «мой ребёнок золотой, это вы ничего не умеете». А тут – холодное деловое согласие.

И почему-то от этого становилось только тревожнее.

Утро следующего дня началось нормально. Я дошла до школы по мерзкой ноябрьской слякоти, по пути сто раз проклиная собственное упрямство – кто меня за язык тянул связываться с очередным «успешным бизнесменом»?

В голове крутилась мысль: «В двенадцать». Я успокаивала себя тем, что, возможно, отец Степана окажется вполне адекватным: поговорим по-деловому, выстроим общую линию, объясним мальчику, что некоторые шутки – это не смешно.