Отец-одиночка. Ёлка для Бэмби

29

Поздним вечером Василиса Прокопьевна ушуршала домой на такси, заверив, что если мне будет нужно, она и на ночь останется.

Но мне пока не нужно. Хватит. Я уже недавно тут сбегал «в ночное», как заправский конепас. Мало того, что няня заболела, так ещё и разочаровался в женщине, которая мне очень нравилась. Больше мне пока что потрясений не нужно.

Как и положено отцу, я укладываю в постель моё сокровище, целую её на ночь и подтыкаю любовно одеялко.

– Папка, – обнимает меня за шею Бэмби, – я так тебя люблю! Я знаю, что попрошу у Деда Мороза! – бормочет она сонно.

А у меня в груди так сжимается сердце, что я даже забываю, как дышать.

– Я тебя тоже, Оленёнок, очень, – расцеловываю я дочь в румяные щёчки, заодно пробуя губами лобик. Всё хорошо у нас с температурой. Я всё ещё беспокоюсь, как бы она не заразилась от няни. – И Дед Мороз обязательно исполнит твоё желание! – обещаю я горячо и твёрдо.

Бэмби солнечно улыбается. Она спит уже. Но эта улыбка переворачивает у меня всё внутри. Я для неё горы сверну!

Потом я пристраиваю рядом ушастого зайца, которого Бэмби взяла с собой в постель. Он у нас немного серенький, хоть когда-то был беленький. Но этого зайца дарила ей Маша, моя жена и её мама… Может, поэтому у меня не хватает духу разлучать их даже на день, чтобы выстирать его, что ли…

Я выключаю свет и бреду в свой кабинет. Сегодня, как никогда, мне хочется поговорить с той, что ушла от нас так непростительно рано.

– Она растёт, Маш, а я за ней, кажется, не поспеваю, – жалуюсь я фотографии, с которой мне точно так же, как Бэмби, светло и солнечно улыбается мне жена. – Нам очень тебя не хватает.

Иногда мне это нужно – пожаловаться, поговорить, озвучить проблемы вслух. Я знаю, что мне никто не ответит, не взъерошит волосы, как прежде, не поцелует в щёку. Я больше никогда не услышу тихий смех той, что так и осталась в сердце.

Но я рад, что Машка не ушла бесследно, не осталась портретом на столе, а подарила мне дочь – частичку себя, о которой нужно заботиться, решать вопросы и проблемы. И я бы не поменял этих заботы и хлопоты ни на что другое. Так что моё ночное нытьё – это всего лишь грусть-тоска, что порой наваливается. Особенно в лунные ночи, когда на небе много звёзд. И особенно зимой, в преддверие Нового года – любимого Машкиного праздника, который она считала сугубо семейным и никогда не соглашалась встречать его с друзьями и в компаниях.

И я продолжаю эту традицию. Для меня это тоже важно – побыть с дочерью как можно дольше и больше. Настолько, насколько это вообще возможно.

Утром, как часы, прибывает Вася Прокоповна. Вот же: я мысленно называю её точно так же, как дочь. Плохой пример заразителен.

– Работайте спокойно, – колдует она на кухне над завтраком для Бэмби.

Мы вчера обсудили все нюансы: что подавать на завтрак ребёнку, когда поднимать, чем заниматься. И, гляжу, она прекрасно со всем справляется и без моих ценных указаний, но я всё равно ревниво проверяю последовательность её действий и не нахожу, к чему придраться.

– Ну, я пошёл, – выдыхаю всё равно обеспокоенно и выхожу из квартиры. У меня сегодня планёрка, так что опаздывать нельзя. Я и так вчера нарушил все мыслимые и немыслимые правила, которые устанавливал в офисе сам.

А ещё я еду пораньше. Хочется проверить, как справляется с обязанностями Элен, мамина протеже. И если я найду к чему придраться, выгоню её в шею. А с мамой как-нибудь объяснюсь потом. Найду, что сказать.

Но Элен, к моему глубочайшему сожалению, пришла на работу вовремя. И по тому, как она ко мне кинулась, она меня ждала.