Отец по ошибке

Глава 7

ВЕРА

Я вышла из такси возле своего дома в начале четвертого. Дневной зной пошел на убыль, но еще не спал окончательно. Стоя на тротуаре, я смотрела на свой подъезд и чувствовала какое-то странное оглушение. Звуки детской площадки и соседских машин, маневрирующих в узком пространстве внутреннего двора, доносились до меня сквозь толстую вату моих спутанных мыслей.

Я думала о ребенке, о моем муже… о своем отце. О том, каким холодным и чужим он стал, когда узнал, что я ему не родная. О том, как Коля поднял меня на руки и закружил, когда я показала ему положительный тест на беременность. О том, как сегодня я узнала, что беременна от другого мужчины.

Все эти мысли сменяли в моей голове одна другую, то обдавая жаром, то холодом… таким же липким подъездным холодом, какой ударится о мою кожу, когда я открою эту железную дверь впереди. Такой же оглушенной тишиной…

Мне хотелось с кем-то поговорить. Мне это было нужно. Очень. Но мой телефон был сломан. Да и о своей беременности я ни маме, ни Марине еще не рассказывала. Так как мне вывалить на них это все вот так сразу? Не представляю, как бы выглядел такой разговор.

Я беременна, но не от своего мужа. Нет, я не изменяла Коле. Никогда! Мы же вместе с универа… он мой первый и единственный мужчина. Да, это было ЭКО. Нет, не потому что Коля бесплоден, это вышло случайно. Врачебная ошибка. Что я буду делать дальше? Да откуда мне знать, что люди делают в таких случаях…

Нет. Таких разговоров я не хочу. Не хочу обсуждений, эмоций, поисков решений. Сейчас мне просто хотелось, чтобы кто-то обнял меня, ни о чем не спрашивая, и позволил пережить эти страшные, оглушительные чувства — ужас, разочарование, отчаянье!

Я поспешила утереть выступившие на глазах слезы и достала из сумочки ключи.

Как и ожидала, подъезд нашей многоэтажки встретил меня прохладой… но не тишиной.

Звон разбившегося стекла, приглушенная брань… а потом все резко стихло. Не исчезло, только, словно огонь, потухло, стало тише. Но все еще слышно было, как где-то за дверью, разыгравшийся за ней скандал продолжал тлеть, словно угли. В тревожном ожидании, что кто-то вот-вот подкинет еще дровишек.

Я услышала шаркающие шаги на лестнице и посмотрела вверх. В коридоре у лестничного пролета застыл мальчишка лет одиннадцати. Я не помнила его имени, но видела часто, когда утром уходила на работу и иногда вечером. Мы всегда здоровались, но он никогда не улыбался в ответ.

Позади него, за дверью в одну из квартир, снова что-то разбилось, и он инстинктивно вжал голову в плечи. Я с сомнением посмотрела на лифт. Судя по цифре 12 на табло над ним, ждать его пришлось бы долго… И неторопливо двинулась вперед. Вверх по лестнице. Остановилась, не дойдя одну ступеньку до площадки.

— Привет.

— Здравствуйте.

Мальчишка вежливо поздоровался, но взгляда на меня не поднял. В руках он сжимал старый яблочный плеер с проводными наушниками, одет был совершенно точно не на прогулку — в застиранные шорты, растянутую майку c логотипом группы «Depeche Mode», размера на два больше, чем нужно и огромные отцовские резиновые тапочки.

Замер, не двигаясь. Наверно, ожидая, что я просто пройду мимо. Но я повернулась к нему спиной и села на ступеньку. В высоком окне, занимавшем почти всю стену напротив, было видно акацию, любовно выращенную кем-то в палисаднике напротив подъезда, и кусочек детской площадки с баскетбольным кольцом. По ней с мячом размером со свою голову важно расхаживала девочка годиков двух, а за ней, на всякий случай разведя руки в стороны, ходила ее мама.

Ругань за дверью в квартиру мальчика усилилась. Хоть слова и доносились едва разборчиво, но я услышала: «…к матери своей езжай и ей мозг выноси, сука! И паскудыша своего забери!»

Это было сказано с такой всепоглощающей ненавистью, что даже мне захотелось втянуть голову в плечи. Я услышала, как мальчик шмыгнул носом за моей спиной, а потом сделал несколько несмелых шагов в и опустился на ступеньку рядом.

Я улыбнулась, глядя в окно. Вот и встретились мы, два одиночества. Полезла в сумочку — там у меня всегда была хоть пара конфеток. Сегодня нашлись три арахисовых батончика от всем известной с детства конфетной фабрики. Один протянула своему новому другу.

— Не, спасибо. Я такие не ем.

Грустно сообщил он.

— А пробовал?

Сосед впервые посмотрел мне в глаза. Они у него голубые и казались ярче обычного из-за того, что успели раскраснеться. Он отрицательно помотал головой и все же взял конфету. Захрустела обертка.

— Вкусно…

Удивился он, смотря на полконфеты, оставшиеся в руке.

— Еще бы. Это мои любимые. Столько лет ем, а все не надоедают. Мне их отец с каждой получки домой покупал, целую коробку. Он фельдшером на крупном продуктовом складе работал, водителей в рейс отпускал.

— С получки?

Ну да, ну да… архаизмы прошлой эпохи. Получка, арахисовые батончики, крепкие семьи… Хотя нет. Последние разрушались и тогда.

— С зарплаты.

— А…

Мальчишка запустил в рот остатки конфеты, а я протянула ему еще две. Он задумался на секунду, но взял, и они проворно исчезли где-то в кармане его шорт.

Мальчишка вдруг сказал:

— А мой осветителем на концертах был. Но я его не помню… у меня от него только вещи остались. Диски всякие там, футболки… вот как эта.

Он оттянул край своей футболки, но не с тоской, а даже с гордостью. А потом вдруг посмотрел на меня пристально и, повертев в руках плеер, протянул мне один из наушников.

— Вы музыку любите?

Я улыбнулась в ответ и приняла его приглашение разделить с ним момент. Мгновение спустя мир вокруг нас наполнился знакомой мелодией.

Странно. Я слышала ее много раз. По радио в такси, на улице… может быть даже когда-то включала сама, но это всегда была просто песня. Одна из. А сейчас — нет.

Подъездная прохлада, длинные тени второй половины дня за окном. Впереди едва слышно шумит листьями высокая акация, а позади бранятся незнакомые мне люди. Дети бегают по залитой солнечным светом площадке, а мы сидим тут с этим мальчишкой, каждый со своим камнем в сердце. И из динамика маленьких наушников льется мелодичное и бесконечно красивое: