Отель "Варгрейв"

Пролог: ОНА

Альпийская деревушка, граница Швейцарии и Франции.

Декабрь 1905 года.

Снег хлестал в окно мелкой крупой, ветер разносил ее вдоль горных хребтов, попутно завывая в щелях старых домов. В общем зале трактира пахло хвоей, теплым воском и можжевельником — жена трактирщика пристрастилась добавлять его в очаг, думая, что этот нехитрый ритуал защитит ее дом от злых духов.

За дубовым, видавшим виды столом сидела девушка, согнувшись над чистым листком бумаги. Зябко ежась и кутаясь в шаль, вот уже час она мучила перо, то сжимая его в тонких пальцах, то откладывая в сторону.

Внезапно на белый лист бумаги упали две алые капли, и растеклись бесформенными кляксами.

«Только этого не хватало!», - подумала устало девушка, и вытерев тыльной стороной ладони нос, запрокинула голову.

Тело сдавало. Сердце все чаще нервно колотилось о ребра, а по утрам она не могла отдышаться. Доктор из соседней деревушки, которого позвал для нее трактирщик, покачал головой и что-то сказал про «нервы и упадок сил». Она не стала спорить. Путь так.

Девушка скомкала испачканный кровью лист и придвинула к себе новый.

«Ну давай же, это просто. Я столько раз это делала».

Спустя пару мгновений буквы сами заплясали, выскакивая из-под пера, складываясь в слова, слова — в предложения. Через полчаса белый лист был испещрен мелким, убористым подчерком. Закончив, девушка бездумно покрутила на безымянном пальце серебряное кольцо с черным гагатом, еще раз перечитав написанное.

«Дорогая сестра, пишу тебе, хотя знаю, что ты, возможно, уже не ждешь вестей. Ведь я пропала почти на долгих семь лет… Ты, наверное, думала, что я умерла. Или что я предала нашу семью, так и не приехав на похороны отца. Прости меня. Прости за каждую ночь, когда ты горько оплакивала меня. Прости, что в ту единственную встречу в Йоркшире не сказала тебе правду…».

Ее знобило, хотя в трактире было тепло - плечи мелко подрагивали, как и пальцы, нервно сжимавшие исписанный лист.

«…Это мое последнее письмо тебе. Да-да! Я писала все эти годы, но была столь малодушна, что не отправила ни одного… Посыльный передаст тебе шкатулку со всеми письмами, копившимися в ней годами. Я хочу, чтобы ты прочла их. Каждое. Кто-то должен знать правду…».

Она вынула из кармана дорожного платья платок и откашлялась. Тут же пошла носом кровь. Красная, густая она в миг пропитала тончайший батист. Несколько постояльцев опасливо развернули свои стулья лишь бы подальше от нее. Что ж, она на их месте поступила бы так же.

«…И если прочитав все мои письма ты спросишь, любила ли я своего мужа? О, да! И до сих пор люблю его. Жадно. Болезненно. Невыносимо… Эта любовь проклятая, и она начала убивать меня задолго до того, как я заболела по-настоящему. Слишком долго я была слепа и любила тоже слишком сильно. Даже сейчас, спустя годы, мои руки дрожат, когда вспоминаю события того рокового дня. Но ты должна знать, мой муж больше не человек - он Чудовище. Тогда я поняла: если останусь, то сама в скором времени стану его жертвой... Прочитав все мои письма, надеюсь, ты сможешь понять меня. И простить. Я умираю, сестра. Наверное, это к лучшему. Потому что, пока я жива, он будет искать меня…Прощай. И помни — я люблю тебя.»

Теперь точно все.

Девушка свернула письмо и капнула воском с оплывшей свечи, прижав к нему кольцо с гагатом. На воске появился оттиск буква «Э» — ее личный знак. Затем она открыла небольшую резную шкатулку из темного дерева, где лежала целая стопка конвертов, подписанных аккуратным убористым почерком. Сверху легло сегодняшнее письмо — последнее. Она закрыла крышку, щелкнув замочком.

За окном завыл ветер, и ей снова послышалось протяжное: «Эль… Эль…» Она вздрогнула, но смогла совладать с собой. Перстень на пальце оставался холодным — значит, он не нашел ее, и это просто игра ее больного воображения.

Девушка подозвала хозяина трактира — пожилого коренастого мужчину с седыми бакенбардами, он с самого начала относился к ней с почтительной жалостью. Так, как трактирщик смотрел на нее, смотрят на раненую птицу, нечаянно залетевшую в дом, и которой уже не суждено вылететь, так как судьба ее предрешена.

— Месье Бернар, — голос молодой постоялицы был тихим, но твердым. — Когда прибудет посыльный? Мы ранее договаривались.

Трактирщик помедлил, взглянул на нее, от него не укрылись пятна крови на платке, который она сжимала, ни бледное лицо. Он произнес мягко:

— Завтра к вечеру, мадам. Если погода не помешает. Я передам ему шкатулку, и он доставит ее в Англию по адресу, как вы и просили.

Девушка кивнула и слабо улыбнулась.

— Спасибо вам, вы очень добры. Скажите посыльному, что это очень важно… Очень.

Она опять закашлялась и ее красивое лицо исказилось от боли.

Месье Бернар хотел что-то спросить, но передумал. Он видел много странных постояльцев за свою жизнь, но эта молодая леди была особенной. Было в ней что-то загадочное, непостижимое. За месяц пребывания в его трактире, она почти не пила и не ела, ни на кого не жаловалась, отказывалась от помощи. Только сидела долгими часами у окна и смотрела на снег. Изредка писала письма, которые никогда не отправляла.

Теперь он понял зачем.

— Будет сделано, мадам, — сказал он и ушел, сунув шкатулку под мышку.

Она опять осталась одна. Сжав пальцы, чтобы почувствовать гладкую поверхность перстня, девушка прошептала в пустоту:

— Прощай. Я любила тебя всегда. Того, кем ты был. Но в кого ты превратился – не могу.

Ночью ей приснился их сад. Она гуляла по нему босиком, а он ждал ее у старого дуба, ствол которого был увит плетистой розой. Он протягивал к ней руки и улыбался той светлой улыбкой, которая когда-то покорила ее.

Она хотела сделать шаг к нему, но проснулась от боли в груди.

Утром молодую постоялицу служанка нашла мертвой в постели. Месье Бернар перекрестился и опустил ей веки. Все, что осталось от нее — это шкатулка, которую он спрятал до приезда посыльного, и серебряный перстень с черным камнем на все еще теплой руке. Снимать его он не решился.