Отель « Вершина Звезды »

Глава 2

Коридор второго этажа отеля «Вершина Звезды» был длинным и прямым, как выстрел. Толстый ковер цвета спелой вишни скрадывал звуки шагов, создавая обманчивое ощущение невесомости. Здесь пахло пчелиным воском, которым натирали дубовые панели, и лавандой — запах чистоты, переходящий в стерильность.

Лукас шел впереди, сгибаясь под тяжестью чемоданов Анны. Несмотря на юный возраст и субтильное телосложение, он тащил поклажу с какой-то звериной, жилистой упертостью. Анна шла следом, разглядывая его спину, обтянутую форменным кителем. Ткань на лопатках уже начала лосниться — признак того, что униформа досталась ему от предшественника, возможно, более крупного в плечах.

— Почти пришли, фройляйн, — пропыхтел Лукас, останавливаясь у двери с латунной табличкой «204». — Лучший номер в восточном крыле. Господин Альтхаус говорит, что здесь солнце будит гостей поцелуем.

Он поставил чемоданы на пол и протянул руку за ключом, который Анна все еще сжимала в ладони. Его пальцы были длинными, тонкими и удивительно ухоженными для портье, которому приходится таскать багаж и дрова.

Щелчок замка прозвучал в тишине коридора неестественно громко, словно кто-то переломил сухую кость. Дверь подалась мягко, без скрипа, открывая проход в полумрак.

— Прошу, — Лукас щелкнул выключателем.

Под потолком вспыхнула люстра — уменьшенная копия той, что висела в холле. Хрустальные подвески звякнули, разбрызгивая по комнате электрический свет.

Анна переступила порог и невольно задержала дыхание. Номер был вызывающе роскошным. Это была не просто комната в отеле, а декорация к пьесе о жизни монархов. Стены, оклеенные шелковыми обоями с дамасским узором, массивная кровать под балдахином, напоминающая катафалк для короля, и тяжелые бархатные шторы, закрывающие окно во всю стену.

— Ванная комната справа, — тараторил Лукас, внося чемоданы и водружая их на специальную подставку. — Горячая вода подается круглосуточно, котел в подвале у нас мощный, как паровоз. Если вам что-то понадобится — просто дерните за шнурок у кровати. Я, или кто-то из горничных, придем мгновенно.

Он замер у двери, переминаясь с ноги на ногу. На лице застыла приклеенная, заискивающая улыбка, но глаза оставались холодными и оценивающими. Он смотрел не на Анну, а на её сумочку, лежащую на комоде.

Анна знала этот взгляд. Она видела его сотни раз в трущобах Берлина, в глазах детей, которые готовы перерезать глотку за буханку хлеба, но пока еще просят монету.
Она достала из кошелька две рейхсмарки и протянула ему.
— Спасибо, Лукас. Это всё.

Монета исчезла в его кармане с ловкостью фокусника.
— Благодарю, фройляйн. Приятного отдыха. Ужин подают в семь, в Золотом зале. Шеф Арман сегодня превзошел сам себя.

Дверь за ним закрылась, и Анна осталась одна.
Тишина навалилась мгновенно. Это была не спокойная тишина библиотеки, а ватная, давящая глухота. Казалось, стены отеля были слишком толстыми, отрезающими не только звуки, но и само время.

Анна подошла к окну и раздвинула шторы. За стеклом царила синяя предвечерняя мгла. Горы, которые еще полчаса назад казались розовыми, теперь стали серыми, почти черными громадами, подпирающими низкое небо. Ветер швырнул горсть снежной крупы в стекло, словно проверяя его на прочность. Здесь, в тепле, глядя на дикую стихию, Анна должна была чувствовать уют. Но вместо этого по спине пробежал холодок. Стекло было единственной преградой между ней и смертельным холодом, и оно казалось таким хрупким.

Она отвернулась от окна и принялась распаковывать вещи. Привычные движения успокаивали. Фотоаппарат «Лейка» — на прикроватную тумбочку, рядом с Библией, которую заботливо положили хозяева. Блокнот и ручка — на письменный стол. Платья — в шкаф.

Шкаф был огромным, дубовым, трехстворчатым. Казалось, в нем можно спрятать лошадь. Анна открыла центральную створку. Петли тихо застонали. Внутри пахло нафталином и старым деревом — запахом, который всегда напоминал ей о похоронах бабушки.

Она потянулась, чтобы повесить свое единственное вечернее платье — темно-синий шелк, купленный на распродаже, — и её рука замерла.
На внутренней стороне дверцы, в самом низу, дерево было испорчено.
Это были не просто царапины от вешалок или небрежно брошенных лыж. Глубокие, рваные борозды шли параллельно друг другу. Четыре полосы. Как будто кто-то, обладающий железными ногтями, скреб дерево изнутри.

Анна присела на корточки, проводя пальцем по углублениям. Древесина была шершавой, занозистой. Царапины были старыми, потемневшими от времени, но кто-то пытался их зашлифовать и закрасить лаком. Безуспешно.
— Кто же тебя тут запер? — прошептала Анна, чувствуя странный укол беспокойства под ложечкой.
Она представила ребенка, которого в наказание посадили в шкаф. Или животное. Фрау Хельга говорила, что здесь был санаторий. Может, буйный пациент?

Она резко выпрямилась и захлопнула дверцу. Хватит. У неё профессиональная деформация. Она везде ищет драму, трагедию, скрытый умысел. Это просто старая мебель. Густав Альтхаус мог купить этот шкаф на аукционе из какого-нибудь разорившегося поместья.
Но платье она повесила на спинку стула.

Оставшееся до ужина время Анна провела в горячей ванне. Вода действительно была кипятком, и пар наполнил комнату, скрывая очертания предметов. Лежа в воде, она закрыла глаза и попыталась ни о чем не думать. Но мысли, как назойливые мухи, возвращались к одному и тому же.
К сестре.
Лотте осталась в Берлине, в их маленькой, продуваемой сквозняками квартире. У неё снова обострился бронхит. Анна оставила ей деньги, много денег, почти весь гонорар за прошлую статью, и договорилась с соседкой, чтобы та заходила проверять.
«Я делаю это ради нас, — говорила Анна своему отражению в запотевшем зеркале, вытираясь пушистым полотенцем с монограммой отеля. — Если я напишу материал об этом месте, если продам фотографии в «Berliner Illustrirte Zeitung», я смогу отправить Лотте в настоящий санаторий. Не в этот пафосный склеп, а туда, где лечат».
Ложь. Сладкая, липкая ложь.
Она поехала, потому что хотела сбежать. Сбежать от кашля сестры, от запаха лекарств, от вечной бедности и серого неба Берлина. Она хотела этого бархата, этого вина, этого ощущения избранности, пусть даже на неделю.
Отражение в зеркале смотрело на неё осуждающе. Темные круги под глазами, резкие скулы, бледная кожа. Анна Гроттер, охотница за сенсациями, которая продала Рождество с семьей за кусок оленины и мягкую перину.