Отель « Вершина Звезды »

Глава 3

Утро в Альпах наступает не так, как в городе. В Берлине рассвет — это серая, мутная жижа, просачивающаяся сквозь угольную гарь и туман, неохотно вытесняющая электрический свет фонарей. Здесь же, на пике «Вершины Звезды», рассвет был взрывом. Солнце, выкатываясь из-за зубчатых хребтов, ударяло в окна отеля с такой силой, что, казалось, стекло должно зазвенеть. Свет был ослепительно белым, жестким, беспощадным. Он не грел, но высвечивал каждую пылинку, каждую трещину в штукатурке, каждую морщинку на лицах гостей.

Анна проснулась от того, что луч солнца, пробившись в щель между тяжелыми бархатными шторами, уперся ей прямо в глаз. Она поморщилась, натягивая одеяло на голову. Первой мыслью было: «Где я?». Второй: «Сколько это стоит?». Третьей, тяжелой и липкой, как остывшая овсянка, пришло воспоминание о вчерашнем вечере. Мертвая улыбка теленка на серебряном блюде.

Она села в постели, отбрасывая пуховое одеяло. В номере было прохладно. Камин погас, оставив в топке лишь горку серого пепла, похожего на кремированные кости мелких животных. Анна зябко повела плечами, нащупывая ногами тапочки.
Подойдя к окну, она рывком раздвинула шторы.

Вид захватывал дух. Долина внизу была скрыта плотным покрывалом облаков, и отель казался кораблем, дрейфующим в белом безмолвном океане. Снег на склонах искрился так ярко, что глазам становилось больно. Идеальная картинка. Слишком идеальная. Как те глянцевые открытки, которые продают туристам, скрывая за красивым фасадом тот факт, что страна катится в пропасть.

Анна оделась — на этот раз выбрав плотные шерстяные брюки, скандальная вольность для Берлина, но здесь, в горах, практичность побеждала этикет, и теплый свитер крупной вязки. Взяв камеру, она вышла в коридор.

Отель просыпался. Где-то далеко пылесос гудел, как рассерженный шмель. Пахло свежим хлебом, кофе и жареным беконом — запахи, обещающие безопасность и сытость. Но Анна, профессионально привыкшая искать изъяны, заметила и другое. Ковровая дорожка у номера 207, номер четы фон Кляйн, была слегка сбита, словно кто-то споткнулся или бежал. А на полированной ручке двери в кладовую остался мутный отпечаток ладони — слишком большой для человека, или просто смазанный?

Завтрак подавали все в том же Золотом зале, который при дневном свете выглядел немного уставшим. Позолота на лепнине местами потускнела, а на бархатной обивке стульев виднелись потертости — следы тысяч гостей, сидевших здесь до них.

Анна выбрала столик у окна, подальше от остальных. Она хотела наблюдать.
Барон фон Кляйн уже был там. Он ел с аппетитом человека, который не знает, что такое совесть. Яйца всмятку, тосты, гора ветчины — все исчезало в его рту с пугающей скоростью. Изабелла сидела напротив, пряча глаза за темными очками, хотя в помещении не было солнца. Анна заметила на её шее, чуть выше воротника блузки, темное пятнышко. Засос? Или синяк? С такими людьми, как барон, разница между страстью и насилием часто стиралась.

Доктор Мюллер пил только кофе. Черный, густой, без сахара. Его чашка звякала о блюдце каждый раз, когда он ее поднимал. Он читал газету трехдневной давности, но Анна видела, что его глаза не двигаются по строчкам. Он смотрел сквозь бумагу, в какую-то точку в пространстве, где, возможно, видел лица своих пациентов.

Но больше всего внимание Анны привлекла семья Шрайбер. Они сидели в углу, словно наказанные школьники. Ганс Шрайбер, мужчина с бычьей шеей и короткими пальцами-сардельками, резал бифштекс с такой яростью, будто убивал его снова. Марта, его жена, бледная женщина с водянистыми глазами, не ела вовсе, только крошила хлеб на скатерть.

— Ешь, — буркнул Ганс, не поднимая головы.
— Я не голодна, дорогой, — тихо ответила Марта.
Ганс положил нож. Звук удара металла о фарфор был тихим, но Марта вздрогнула всем телом.
— Я сказал: ешь. Мы заплатили за полный пансион. Еда не должна пропадать.
Марта покорно поднесла ко рту кусок хлеба. Её рука дрожала.

А Грета?
Восьмилетняя девочка сидела на высоком стуле, болтая ногами. Она была одета в накрахмаленное платье с рюшами, которое делало её похожей на дорогую куклу. У неё были светлые, почти белые волосы, заплетенные в тугие косы, и огромные голубые глаза. Слишком взрослые глаза. В них не было страха перед отцом, как у матери. В них было холодное, изучающее любопытство. Она жевала тост, глядя прямо на Анну.
Когда их взгляды встретились, Грета не отвернулась. Она медленно, почти торжественно моргнула.

После завтрака Анна решила исследовать отель. Ей нужны были кадры. Не парадные снимки интерьеров, а что-то настоящее. Текстура старого дерева, игра света на хрустале, пыль, танцующая в солнечных лучах.
Она бродила по этажам, спускаясь все ниже.
Отель был лабиринтом. Коридоры ветвились, переходили в галереи, тупики и неожиданные лестничные пролеты. Казалось, архитектор был пьян или безумен, пытаясь вписать здание в сложный рельеф скалы.

На первом этаже, за тяжелой дубовой дверью, она нашла библиотеку.
Здесь пахло старой бумагой, кожей переплетов и застоявшимся табачным дымом. Стеллажи уходили под самый потолок. Анна провела пальцем по корешкам книг: Гёте, Шиллер, трактаты по медицине, оставшиеся от санатория?, любовные романы.
В глубине библиотеки, у потухшего камина, она услышала шорох.
— Кто здесь? — окликнула Анна, инстинктивно сжимая камеру.

Из-за высокого кресла выглянула маленькая голова.
Это была Грета.
Девочка сидела на полу, на ковре с персидским узором. Вокруг неё не было обычных игрушек — плюшевых медведей или кукольных домиков.
— Здравствуй, — сказала Анна, стараясь, чтобы голос звучал мягко. Она опустилась на корточки, чтобы быть на одном уровне с ребенком. — Ты прячешься?
— Нет, — голос Греты был чистым и звонким, как колокольчик, но лишенным интонаций. — Я играю. Папа спит в номере. Мама плачет в ванной. А мне здесь нравится. Здесь тихо.

Анна подошла ближе.
— Во что ты играешь?
Грета разжала ладони.
В руках она держала фигурку. Это была не фабричная игрушка. Это было нечто грубое, вырезанное из темного, почти черного дерева. Работа была топорной, но удивительно выразительной. У фигурки были длинные, неестественно выгнутые ноги, горб на спине и рога. Длинные, закрученные рога. Вместо лица — гладкая поверхность, на которой кто-то, возможно, сама Грета, нацарапал углем два глаза и широкий рот, полный зубов.