Открой глаза

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В тот вечер Ханна и Бен остались у меня с ночёвкой. С мольбой я упрашивала Бена остаться, чтобы завтра утром не ждать на холоде. Естественно, против моих чар у Бена не оказалось снадобья, и согласился. Ханну упрашивать не нужно было — она хотела остаться.

Тарабаню ногтями по стеклу, отпугивая собаку, готовящаяся помочиться прямо на колесо отцовской машины. Когда пёс подрывается с места, я задвигаю шторки и сажусь на подоконник. Рядом с полу-живым светильником. Ему уже несколько лет, и светит он, можно так выразиться, с надеждой на что-то лучшее.

— Хочу взять это, — заявляет Ханна, вытащив из шкафчика ночную рубашку с красно-желтыми полосами на спине.

— Бери, пожалуйста, — аккуратно отодвигаю к стене светильник.

Спрыгиваю с подоконника и, пару раз подняв глаза в потолок, сажусь рядом с Беном. Беру его руку, а свободной рукой обхватываю шею. Пытаюсь заглянуть в его замечательные глаза. Снова и снова.

— Извини, — без лишнего изрекаю я.

— И за что тебя прощать?

— Ты знаешь все сам.

Комната заполнятся голосом «Noah Cyrus», и мне начинает казаться, что я попала с мелодраматический фильм.

— Ну, тогда я тебя прощаю, — Бен откидывается спиной на постель.

— Хорошо.

Тоже самое проделываю я, только вот медленнее. Как полагается девушке.

— И за что ты меня простил?

— За то, что ты насыпала мне в рагу слишком много соли, и еда твоего деда чуть было не стала кормом для собак.

— Чего? — хмурю брови и смеюсь, закрывая рукой рот, чтобы не смеяться слишком громко. В ином случае, моего смеха испугается даже лесной медведь.

— Ребят! Ребят! — вроде бы и громко, а вроде бы очень тихо говорит Ханна.

Когда осадок после смеха сползает с моего души, я приподнимаюсь, готовая выслушать Ханну.

— Вы можете конечно сейчас отказаться, но пожалуйста, давайте выйдем на улицу погулять? — Ханна указывает рукой, обмотанная халатом за окно, где былым бело и бушует метель.

— Поздно уже, — говорит Бен.

— Гляньте за окно. Снега так много, что можно утонуть в нем! — опять бросает бесноватый взгляд на окна.

— Тем более, — сопротивляется Бен.

— Не будь занудой.

— Я за вас беспокоюсь вообще-то, — Бен ставит локти на колени и начинает быстро тереть ладони друг о друга, будто пытается воспламенить свои руки.

— За нас можешь не беспокоится, мы девочка выносливые! — подмигивает мне, не скрывая этого. Ведь все равно брат не увидит. Сердито и обижено глядит, по-детски угрожая кулаком.

— Я думаю, перед сном свежий воздух будет даже… хорошо, — несколько раз тыкаю его в бок, заставляя согласиться.

— Только ненадолго! — указывает пальцем на Ханну. — И да, если я слеп, это не значит, что я не осознаю, сколько времени примерно прошло!

Ханна обнимает брата, громко смеясь ему прямо в ушную перепонку.

Улица и вправду приукрасилась за тот короткой промежуток времени, когда мы вернулись после школы. Все было белое, с деревьев почти каждую секунду спадал кусочек снега, крыши домов, казалось, из сказки, машины оказались под белым одеялом. Собаки лаяли на падающие с небес снежинки. Думают, что холод можно отогнать? Наверное да.

— Не стой в сторонке, — кричит Ханна, со всей силы разбившая малюсенький снежок об лицо брату. Громко хлопает, когда замечает, что снег оказался у Бена прямо во рту. И даже немного на носу.

— Нельзя пользоваться моим недугом для своих развлечений, — Бен смахивает с щеки капельки воды и, подняв меня одним разом на руки, опускает в мягкий сведавший сугроб.

Он, видимо, ориентировало на мое учащённое дыхание. Из-за него он понял, что я находилась. Хитрый Бен Леман!

— Можно поцеловать? — спрашивает он, придерживая меня за талию, чтобы я с концами не погрязал в густом снегу.

— Губы склеятся от холода!

— Да и пусть, — говорит он, на секунду накрыв своими губами мои. А вот вторая секунда оказалось конфузной — я ушла под снег, когда Бен захотел взять мою голову в свои руки.

От романтики остаться только прах.

— Сейчас какие-нибудь магазины открыты? Мне нужны платочки, — Ханна дует на руки, пытаясь согреть.

— Один магазинчик тут работает всю ночь. Моей знакомой. Не так далеко отсюда. Можно дойти за пять минут.

И этот магазинчик со старой красной вывеской стал омутом, куда свалился весь наш прекрасный зимний день.

— Чего ещё взять бы? — Ханна держала кучерявые волосы в руках, чтобы они не липли в холодным витринам, пока скрупулёзно разглядывала тортики.

— Ничего не нужно, дома все есть, — уговаривала я, переживая, что дедушка или папа начнут сейчас звонить.

— Торт тоже есть?

— И торт тоже.

— Ладно, тогда только это, — говорит она продавщице, которую зовут Линда, и оставив на деревянном столе парочку мятых купюр, берет пакет с чипсами.

— Пока, Линда, — попрощалась я со своей знакомой, получив в ответ кивок.

Шагало по скрипучему снегу. Метель перебивала все звуки улицу, и слышно было только тихое пение Ханны. Но, как правило, тишина не долго торжествует.

— Кто это? Твой идиот? — только и услышала я до того, как встретилась глазами с Малкольмом. Он был пьян — это отчетливо читалось в его улыбке. Мне прежде приходилось повидать это.

— У меня что, глюки, да? — Малкольм откашлялся в руку и оглянул надменным взглядом своих выпихавших дружков.

— Добрый вечер, — произнесла я, и его друзья стали ржать как кони. Шептали друг-другу что-то типа: «ты слышал, что она сказала щас? Отличница блин!»

— Здарова, — жёстко бросил Малкольм, медленно пройдясь языком по губам.

Я уверена почти на сто процентов, что Бен сейчас поет колыбельную внутри себя, чтобы не натворить глупостей.

— Гуляешь?

За его спиной опять послышался гул и смешки. А сам он только кивнул.

— Слушай, нам пора идти, а ты только время отнимаешь! — не сдержалась Ханна, состроив недовольную гримасу.

— Подождёте, — выпалил он на языке алкоголя, подойдя к нам с Беном. — А он значит твой парень, да? Не друг совсем.