Открой глаза

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Надавила безымянным пальцем на чёрную клавишу, завершив игру.

— Кто научил тебя играть так круто на пианино? Я думала, что ты у нас спец по книжкам всяким, — Ханна закинула ногу на ногу, схватившись за колено обеими руками. Потом встала и пошла курить в открытое окно, откуда пахло холодом.

Бен лежал на кровати, что-то рисуя в альбоме. Прямо как ребёнок. Это так ему к лицу — вести себя не по возрасту.

— Дедушка научил. Он так обожает классическую музыку, что в молодости даже решил сам начать играть. А когда я родилась, стал учить и меня.

Ханна покивала и выпустила изо рта огромную клубу никотинного дыма, стряхнув пепел на уличный подоконник.

— Бен, а тебе понравилось? — села рядом, вспомнив, как мама отозвалась о нем пару дней назад. Это было ужасно. Нельзя так о людях с минимальными возможностями. Это некорректно — так бы сейчас сказала с сарказмом Руби.

— Ко-не-чно, — по слогам пробормотал Бен, продолжая исписывать альбом.

— Что ты там рисуешь? — поскребла обновлёнными ноготками руку Бена.

— Увидишь.

Ехидной улыбкой ответила на ехидную улыбку Бена, укладываясь рядышком, как кошка, которой вечно холодно.

Смотрела в потолок, который совсем не похож на тот, что в моей комнате. У меня потолок умеет выслушать и белого цвета, а потолок в комнате Бена светло-синий, и он совсем пустой — не выслушает в трудную минуту и ничего не подскажет. Только изливается разными красками от бликов новогодней гирлянды и молчит.

— Его зовут Эрик.

Ханна выбрасывает окурок в окно, пряча пачку сигарет в джинсовую курточку.

— Кого? — закалываю выбившиеся из-под заколки пряди волосы на макушке.

— Моего парня, — Ханна выглядела радостной. Упёрла руки в бока и стояла, пока Бен не отреагировал — он словно глянул на Ханна, показывая палец вверх.

— Что? Ты не веришь мне? — угрожающе обратилась Ханна к братцу. — Все будет иначе. Уже не так плохо, как раньше.

— Я верю тебе.

— Не знаю.

Ханна вздохнула.

— Мне он правда нравится. Он хороший, добрый и… большего не надо, — садится рядом со мной. Кладет руку мне на колено, апатично разглядываю пол, словно сама себе не доверяет.

— Большего не надо, — соглашаюсь я, и тогда Ханна добреет прямо на глазах — стокилограммовый груз сваливается с плеч, на лице выглядывает улыбка.

— Спасибо.

— За что? — спрашиваю я, глядя, как кончик карандаша Бена скользит по бумаге, сопровождаясь скрипами.

— За то, что ты такая.

— Какая?

Ханна надавливает пальцем мне на коленную чашечку, мягко произнося:

— Такая.

Внутри становится тепло. От слов, что я действительно нравлюсь кому-то такой, какой меня создал Господь. Секунды другую я даже почувствовала за собой некую гордость. Интересно, как будут складываться наши жизни? Этот вопрос до сих пор скребёт стенки моей души.

— Портрет Вивиан Блэр, — восклицает Бен, поворачивая блокнот лицевой стороной к нам. На бумаге по-детски нарисована фигура девушки с голубыми глазами и кучерявыми волосами.

— Бен, у меня глаза миндалевидные, а ты нарисовал с голубыми! Скажи мне, с кем ты мне изменяешь, сволочь!

На просторах комнаты, выкраденной в желто-синий цвет, воцаряется хохот, но смех быстро сокращается, принявшись бабушка Ханны и Бена тарабанить по лестнице, жалуясь, что соседи подумают, будто здесь публичный дом открылся.

Вся неделя прошла одинаково: Ханна ходила на свидания, вытягивая волосы; Бен знакомился с новыми фильмами благодаря мне, а мой дом всю неделю был обогащен лицемерием — по ночам мама со стуком входила ко мне в комнату, рассказывая, как здорово жить в Бронксе. И о том, как скучала по своим детям, хотя Теодора обняла максимум раза три за неделю пребывания в нашем доме. Дом именно наш. Дом мамы далеко отсюда. Здесь она в гостях. Так говорила она сама, не я автора этих гнусностей.

— Прежде всего нужно обвязаться этой верёвкой, — говорит Бен, но я, конечно же не послушала его, и скатилась с горы раньше времени.

Зимнее солнце катилось по склону, и временами мне казалось, что мы там, где всем хорошо — в раю, ведь солнце так сильно ослепляло, что я аж плакала.

Сани, которые я одолжила у Теодора, петляли между тоненьким сосен. А на санях были мы, боящиеся, что вот-вот ударимся на смерть о сугроб, который в конечном итоге окажется скалой.

— Из-за тебя мы когда-нибудь убьёмся, Вивиан Блэр, — без продыху лепечет Бен, вставая с саней.

— Это весело. Из-за меня нам с тобой весело вообще-то, — моя пятая точка болела от жестких саней. — Кто не рискует, тот не пьёт шампанского.

— Я не пью.

Пожимаю плечами, позабыв, что видеть он меня не может. Тогда я произношу:

— Я только что пожала плечами, чтобы дать тебе понять, что мне все равно!

Это рассмешило его.

— Сядь, — указывает покрасневшей от мороза рукой на сани, застеленные шарфом, который я выкрала у бабушки Бена, чтобы было менее больно кататься.

Возвращаю на место выпавший из джинсов кусок кофты, и сажусь.

— И что стоишь? Тяни же! — я была в предвкушении бешеной скорости, но я разочаровалась — Бен посадил меня не для катания — просто опрокинул сани, и я вылетала из них как пробка. Упала в очень глубокий сугроб, какое-то время задыхаясь от смеха, а какое-то время от ледяных пощёчин, сокращающие дыхание.

— Кто не сидит на санях, тот не вылетает из них, как пробка из шампанского, — проговаривает ныне существующую афоризму Бен, откапывая меня из этого белого холодного моря.

Кажется, мы молча лежали на снегу до тех пор, пока снежные фигуры Вивиан и Бена не вскопали землю аж до самой травы. Когда мы покидали холмы, солнце уже успело покинуть нас — до наших домов нас провожал колючий ветер, темно-синее небо, некогда покрытое свинцовыми облаками, напоминающие мне сползающую грязь от ботинков.

— Что-то ты сегодня поздновато, — мама щурится, смотрит на часы, и, откинув чёлку со лба, выравнивается на стуле.

Молча ем, мельком поглядывая на Тео, выковыривающий из банки «Нутеллы» остатки шоколадной пасты.