Открой глаза

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

— Как он? — не успела меня спросить Ханна, как Бен нащупывает мое плечо и мертвой хваткой обнимает.

— Не могу ничего сказать, — грустно выдохнула за воротник Бена. — Не могу долго смотреть на такого беззащитного Теодора. Вот, решила прийти к вам.

В вестибюле было заметно теплее, чем в других местах больницы. На диванах просиживали ночь на пролёт люди — они угрюмо рассматривали свои пальцы рук, а на лицах так и видна вся боль происходящего.

Думаю, по моему лицу тоже видно, что я из их «отряда». Все здесь почему-то. Кто-то, скорее всего, совсем скоро ужаснётся слов врача: «К сожалению, мы сделали все, что могли, извините». Даже думать не желаю, что подобное скажут мне.

Ночь ослабевала. Рассвет был близок. И сон решил напасть на меня. Я уснула. Но проспала не больше часа. Проснувшись, рядом с вазой цветов дрыхла Ханна. А Бена рядом не было. Не удивилась бы, если бы не знала, что он слеп. Куда он может пойти буквально без глаз? Ещё и в здании, в котором никогда не был.

Глаза болели от нехватки сна. Рот высох. Ноги набирались крови, а голова мыслей.

— Вы не видели такого парня… в очках и джинсовой куртке… темной такой, — старалась как можно более ярко описать Бена. Тыкала пальцами себе в глаза, описывая матовые очки в чёрной оправе.

— Кажется, он пошёл в реанимационную. И спасибо, что подошли. Туда нельзя!

Пока девушка со впалыми щеками и огненно-рыжими кудрями клацала по клавиатуре, я пошла в реанимационную.

Тихо, словно боясь разбудить Теодора, вхожу в реанимационную, к прохладе которой уже привыкла, и встречаюсь глазами с серыми глазами любимого.

— Мне кажется, он спит прямо как ты, — ласково пролепетал Бен, направив глаза в окно, за которым подобно гирляндам мигали фары и светофоры вдалеке.

— Не знаю, может быть, — плотно закрыла за собой дверь и прошла к окну. Уперлась о холодный подоконник.

— С ним все будет хорошо.

Голос его напоминал мне рекламу чего-то очень искушающего или очень доброго.

Я ничего не ответила. Молчала. Не отвечала вообще ни не что. Хотелось просто слушать и мечтать, что все будет именно так, как заверяет Бен.

— Тебя успокаивает, когда я говорю, что все будет хорошо? — серьёзным, но ласковым голосом спросил он.

— Думаю да.

— А что ты чувствуешь?

Я хихикнула с примесью грусти.

— Как ты и сказал, успокоение.

— А ещё что?

Задумалась. Искала ответ в тишине.

— Испытываю… облегчение.

Выдохнула, будто бы действительно с моей головы спала кастрюля с грузом.

— А ты веришь мне?

— Да, — шепнула.

— Как ты видишь эти слова?

Бен тоже перешёл на шёпот.

— Дедушка попал в лучший мир, Теодор пришёл в себя, а в будущем женился на хорошей девушке, — прикусила губу — старалась не размякнуть, — и потом у них родился милый ребёночек.

Губы Бена затрепетали — он старался не засмеяться от такого милого рассказа.

— А мама полюбила нас, — все-таки мои глаза наполнились водой. — Папа нашёл смысл жизни в чем-то кроме нас. А ты… стал самым счастливым в мире. Того же желаю и себе. Вот так я вижу слова «все будет хорошо».

Захихикав, и тем самым прогнав гнусавые чувства в груди, я подбежала к Бену и обняла его. От его шеи пахло теми самыми ужасно-приторным одеколоном, которыми он привлек самый первый раз мое внимание. С этого резкого аромата, который я думала, что сведёт меня с ума, моя жизнь стала лучше, предъявляете?

— Спасибо, что ты появился в моей скучной жизни, Бен Леман, — пока говорила, упивалась запахом его кожи.

— Спасибо и тебе, Вивиан Блэр, что благодаря тебе я посмотрел наконец фильм, который так хотел увидеть.

Глаза сужаются от улыбки. Смех так и просится на свободу, но этой свободы я ему не дам. Светила зубами до тех пор, пока чувства во мне не притупились.

Следующие пару часов мучительно скучно и долго шагали по миру. И эти часы я решила повспоминать, что в моей жизни было, а чего так и не произошло. Итак, я вспомнила, что не пробовала сэндвич ни с чем, как с беконом; никогда не путешествовала; никогда в жизни не ела больше четырёх раз в день; никогда не любила сильно; не ломала себе кости; никогда не пользовалась пудрой; никогда не испытывала страха перед смертью; и самое главное, никогда не была прежде на похоронах близких. Дедушка показал мне это. Что не странно — именно он учил меня все жизнь уму-разуму.

После того, как наступило утро, Теодор начал умирать. Врачи стали бегать по коридорам, шлепая тапочками по полу, а люди судорожно глядели на них. Я же в это время просто сидела в объятиях спящего Бена, который не был в курсе всего происходящего. С закрытыми глазами, я прижалась к парню, и стала тихо плакать, моля небеса о спасении такой ещё маленькой души моего брата.

Мои молитвы заключались в том, что я через окно приводила серым небесам веские аргументы, почему они не должны забрать у меня брата. Говорила, что он глупый и ещё не смышлёный, а значит забирать его рано; что тогда придётся и забрать у меня отца, который без Тео не проживёт и недели, а без всех их не проживу я, и это очень неправильно.

— Всего лишь скачок давления, — папа садится рядом со мной, тем самым будя Бена, в испуге отодвигающегося от меня.

— Ты о чем? — стараясь не показать, что я плакала, спрашиваю я, якобы не зная, что Теодор начал медленно умирать.

— Твой брат, — потёр свой нос папа, — С ним все будет хорошо. Врачи сказали, что ухудшение состояния — это было даже у лучшему. Он начал реагировать.

Небеса меня услышали. Спасибо всем, кто там, наверху, меня выслушал.

— Я же говорил, что все будет хорошо, — шепчет мне на ухо Бен, как только папа встал и пошёл за кофе. Папа стал кидать монеты в кофе-машинку, а меня переполняло странное чувство победы.

Но это была не она. Не победа. Это было чувство, когда ты собака, и тебя все же решили оставить в тёпленьком доме.

— Спасибо и тебе, — сказала я.

— И? — не понял он, почему я сказала «и тебе», если так больше никто не говорил.