Открой глаза

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Из-за плохой погоды, казалось, что уже вечереет, но было ещё утро. На земле лежали замещающие сугробы, по небу лениво ползли свинцовые облака, словно их забрызгали слякотью. И под окнами школы, откуда я смотрела вниз, почти никого не было — улицы осиротели.

— Что там? — шепнула Ханна, глянув за окно. — Ты там кого-то увидела?

— Нет, все отлично. Просто задумалась.

Пока учительница беседовала с моим одноклассником Робертом, я могла себе позволить разговаривать с Ханной и не думать о том, что меня сейчас выгонят.

— О чем? Или о ком? Не о том парне же?

Ханна протыкала карандашом ластик, словно обычный ластик был её самым ненавистным врагом. Она нервничает.

— Конечно нет. Ты же сама сказала, он просто смотрел на нас как… все смотрят.

На самом деле, именно о нем я думала, глядя на темно-голубые сугробы и лужи. Мне всерьёз страшно от мысли, что мне он симпатичен. Я понимаю, что мне всего семнадцать лет, и влюбляться — это в череде нормального, и даже очень, но я не хочу любить никого кроме Бена. Хочу быть только с ним. Навсегда. И мысли такие у меня появились не потому, что я задумалась о выборе между ними, ни в коем случае! Бен застыл у меня в сердце не за внешность, а за то, какой он. За то, что он — Бен Леман — мое родное.

Это был последний урок. Мы как можно быстрее решили смыться, чтобы никто из учителей не оставил нас в актовом зале, для того, чтобы мы оценили выступления новичков по вокалу или актёрству.

«Вы когда нибудь слышали о певице по имени Руби?» — подкалывала всегда Руби, когда она ещё была мне близкой подругой. Будет правильнее — лучшей.

А я всегда поддерживала шутку так: «А об актрисе Вивиан Блэр и подавно»! И, оставался шлейф смеха в школьном коридоре, удалились на улицу, домой.

— Виви, телефон! — выпаливает Ханна, имея ввиду, что мой телефон остался на столе учителя Дункана.

Забрав свой телефон, и повторно пожелав учителю доброго конца дня, я выскочила в коридор, ударившись лбом о чей-то, кажется, локоть… Костное что-то.

— Эй, что за дела? — Ханна толкает парня в грудь, требую объяснений.

И только потерев лоб, подняв голову к верху, я опешила. Это был опять этот парень со столовой. Сколько можно?

— Эй, эй, не надо, — остановила я Ханну, заглянув в такие глубокие глазные яблоки парня. Они были такими другими — живыми, интересными. Привыкнув к глазами Бена, я забыла о других.

— Извиняюсь, простите, — сказал только парень и, поправив козырёк бейсболки, ушёл. Вконец своего пребывания рядом с нами, с улыбкой глянул на мой лоб.

— Чудище такое! — буркнула Ханна, исследую мой лоб. И стала хохотать.

— Что ты смеёшься?

— Твой лоб.

— Что с ним?

— Розовый след. Как попка поросёнка.

Из-за этой шутки мы всю дорогу до дома смеялись как сумасшедшие. Как можно было сравнивать удар локтем мне в лоб с задницей поросёнка? Это невообразимо.

* * *

— Тебе все ещё также больно? — я тихонько гладила марлевую ткань на ноге Бена. Казалось, что это нога Бена такая ужасно твёрдая, а не гипс.

— Если не двигаться, то нет.

Я наблюдала за парнем, которого скорее всего буду любить всю жизнь. Он взял в руки пульт и сделал музыку потише; стал поглаживать свой серебряный перстень большим пальцем, стуча остальными пальцами по своей груди в такт песне.

Я все ещё не могу до конца понять, как это — быть слепым. Какого каждый раз открывать утром глаза и не ощущать никакой разницы; какого разговаривать с человеком, не видя его лица; как можно сделать комплимент человеку, если он вдруг будет знать, что ты слеп. Он сочтёт тебя идиотом и лицемером. Или какого, например, не знать, как ты выглядишь утром, идя в школу, гуляя ты или спеша на грандиозное свидание своей жизни.

Незрячие — великие оптимисты.

— Ви, а помнишь того парня? — с нотки позитива начала Ханна. — Который дал тебе в лоб и смотрел как маньяк… чертов идиот.

Густые и прямые брови Бена сразу же оказались на его лбу. Черт возьми, зачем Ханна вспомнила об этом при нем?

— Как это дал в лоб? — по голосу Бена чувствовалось, что он недоволен. — Эй, если что-то не так — не смей молчать.

Бен потянулся ко мне с почти не слышным стоном из-за боли в кости, взял меня за руку, поглаживая запястье.

— Все нормально! — заверила я, проведя тыльной стороной руки по щеке Бена.

— Не надо врать, Виви.

— Не вру, — выпалила я, намекая Ханне, чтобы она перешла на мою сторону. — Я просто шла по коридору, и какой-то парень не заметил меня и слабо, очень слабо ударил меня по лбу. Вот и все.

— Ага, что свиная задница нарисовалась на лице, — пошутила Ханна, чуть позже объяснив, что у них с Беном в детстве была такая шутка: когда кто-то больно ударялся и кожа становилась розоватой, они друг-друга царапали словом «свин».

— Ничего не было! Он извинился даже.

Бен сквозь зубы хохотнул:

— Ну, ещё бы не извиниться.

Дома, когда все ушли спать и телевизоры были больше не слышны, я осталась один на один с тишиной. А тишину я хоть и очень люблю, но изредка она начинает меня бесить. Чем? Мыслями. Какими? Ну, вот той ночью — мыслями о слепом Бене, который думает наверное, что я там с парнями развлекаюсь в школе. Почему эти мысли есть? Потому, что у меня есть совесть. Я хороший человек.

Сегодня, а это — заснеженным холодным днём, вернувшись из школы домой, под дверью я обнаружила фотографию самой себя.

Меня, это, конечно же напугало. Это что за нафиг? За мной идёт слежка? Кто-то хочет совершить на меня покушение как в старые детективных фильмах?

А может, все не так страшно? Я думаю, это была Ханна. Она вечно говорит, что у меня даже фотки нормальной нет. Что в социальных сетях, что в галерее телефона, куда она однажды залезла без спросу, и увидела там кучу милых картинок с медвежатами и щенками.

Фотография была профессиональная. Я редко видела такие живые фото. Мне нравится эта фотография, даже если она — маньяческая уловка. Этот маньяк неплохо ладит с фотоаппаратом.