Открытая Клетка

Глава 15: Что ты не знала

На следующий день после того, как я начала писать в своем зеленом блокноте, я проснулась с чувством странного, незнакомого зуда в кончиках пальцев. Слова были важны, они стали моим каркасом, моим новым голосом, который я обрела во сне. Но мне хотелось чего-то еще. Мне хотелось цвета. Мне хотелось той безумной, неконтролируемой яркости, которую я видела на футбольном поле, когда говорила с маленькой собой.

Я решила пойти в магазин товаров для художников. Тот самый, большой, в центре, в старинном здании с высокими потолками. Раньше я часто проходила мимо его витрин, заставленных мольбертами и гипсовыми головами, и всегда опускала глаза. Потому что Марк говорил: "Это магазин для бездельников. Для тех, кто не хочет взрослеть и заниматься реальными делами".

Теперь я толкнула тяжелую деревянную дверь и вошла внутрь.

Меня накрыло запахом. Внутри пахло скипидаром, дорогой бумагой, деревом, графитом и — как мне показалось — возможностями. Этот запах был густым, пьянящим и немного пыльным, как хорошее выдержанное вино.

Я бродила между рядами, чувствуя себя шпионом в чужой стране. Вокруг ходили люди, которые явно принадлежали к этому миру. Девушка с перепачканными синей краской руками выбирала холст, постукивая по нему пальцем со знанием дела. Парень с огромным этюдником за спиной спорил с продавцом о качестве льняного масла. У них были расслабленные лица, небрежная одежда и уверенность в каждом движении. Они знали, зачем они здесь.

Я — нет. Я была в своем бежевом пальто, слишком чистая, слишком "нормальная", слишком испуганная тем, что делаю. Я боялась, что кто-то подойдет и спросит: "А у вас есть разрешение здесь находиться? Вы ведь даже не умеете держать кисть".

Я остановилась в отделе акварели. Маленькие кюветы с краской лежали в ячейках, как драгоценные камни в витрине ювелирного. Я читала названия на этикетках, как стихи на неизвестном, прекрасном языке: "Умбра жженая", "Кобальт синий", "Золотистая охра", "Краплак красный", "Неаполитанская желтая". Я не знала, как ими пользоваться, как смешивать их с водой, но мне хотелось просто трогать их. Чувствовать их гладкую, холодную поверхность.

Я прошла дальше, к полкам с кистями. Их были тысячи. Тонкие, как иголки, и толстые, пушистые, похожие на хвосты зверьков. Белка, колонок, синтетика.

Я потянулась за набором кистей с длинными лакированными ручками, которые выглядели как волшебные палочки. И моя рука почти столкнулась с чужой рукой, которая тянулась к тому же набору с другой стороны стеллажа.

Эта рука была ухоженной, с идеальным, строгим французским маникюром. На запястье блестели дорогие, "статусные" часы. Но эта рука дрожала. Едва заметно, мелкой дрожью напряжения.

— Ой, простите, я... — начала я, резко отдергивая руку и поворачиваясь, готовая по привычке извиниться за свое существование и сбежать.

И слова застряли в горле, превратившись в сухой, колючий ком.

Передо мной стояла девушка.

Она была одета в строгий, дорогой серый брючный костюм, который сидел на ней идеально, как рыцарская броня. Белая блузка была застегнута на все пуговицы, до самого горла, не оставляя ни сантиметра открытой кожи. Огненно-рыжие волосы, которые я помнила растрепанным, живым взрывом, были туго, жестоко стянуты в гладкий, "профессиональный" пучок на затылке. Ни одной выбившейся прядки. Никакого хаоса.

В руках она сжимала кожаную сумку для ноутбука, прижимая ее к себе, словно щит.

Это был образ идеального корпоративного сотрудника. Эффективного. Серьезного. Взрослого.

Но я знала эти глаза. Светло-карие, янтарные, с золотыми искорками. Только сейчас они казались потухшими, как угли, которые залили ледяной водой. В них была усталость вековой давности.

— Анна? — выдохнула я. Голос прозвучал жалко, как писк мыши.

Девушка моргнула. Она медленно, словно просыпаясь, перевела взгляд с кистей на меня. В ее глазах мелькнуло узнавание, потом искреннее, почти детское удивление, а следом за ним — тень глубокой, застарелой боли.

— Лея? — сказала она. — Ого.

Анна. Моя лучшая подруга с университета. Та самая, с которой мы сидели на скучных парах по экономике и рисовали шаржи на преподавателей на полях конспектов. Та самая, с которой мы мечтали поехать в Италию, жить в старом доме с виноградником, есть пасту руками и пить вино на крыше, пока не кончатся деньги.

Та самая, которая звонила мне первые полгода моей жизни с Марком, пытаясь вытащить меня на кофе, на выставку, просто поговорить. Пока я не перестала брать трубку.

"Она слишком хаотичная, Лея. Она тянет тебя назад. Тебе нужно окружение, которое соответствует твоему статусу, а не вечные студенты с ветром в голове", — говорил голос Марка в моей памяти. И я послушалась. Я выбрала "статус". Я просто исчезла из ее жизни. Я не ответила на сообщение в день ее рождения. Я стала призраком.

Мы не виделись больше года. Наши общие друзья давно перестали спрашивать обо мне, смирившись с тем, что Лея "вышла замуж и умерла для общества".

— Привет, — сказала я. Мои колени дрожали так сильно, что мне пришлось опереться о стеллаж. Мне хотелось провалиться сквозь пол магазина прямо в ад, где мне и было место. Я стояла перед ней — живое свидетельство своего предательства.

— Привет, — Анна оглядела меня с ног до головы. Не оценивающе и холодно, как Мира, а внимательно, словно сканируя рентгеном. Она смотрела на мое простое пальто, на отсутствие "статусного" макияжа, на мои руки, судорожно сжимающие ремешок сумки. — Ты... изменилась.

— Я знаю.

Повисла пауза. Тяжелая, вязкая, липкая тишина между двумя людьми, которые когда-то знали друг друга лучше всех на свете, понимали с полуслова, а теперь стали чужими. Вокруг нас ходили люди, звенел колокольчик на двери, кто-то смеялся, обсуждая холсты, но мы стояли в вакууме.

— Какими судьбами? — спросила она наконец, кивнув на кисти, которые так и остались лежать на полке. В ее голосе была ирония, но не злая, а скорее бесконечно усталая и горькая. — Я думала, ты теперь занимаешься только "серьезными вещами". Логистикой. Эффективностью. Идеальными ужинами. Ты же говорила, что искусство — это "непрактично".