Открытая Клетка

Глава 19: Другой голос

Я пришла к Анне вечером во вторник.

Её квартира изменилась. Бежевые стены, которые раньше давили своей стерильной пустотой, теперь начали оживать. В углу стоял мольберт — еще не уверенно, как временный гость, но уже с заявкой на постоянное жительство. На полу лежал испачканный краской коврик.

Анна была на кухне. Она варила кофе, и в воздухе висел густой, теплый запах корицы.

— Привет! — крикнула она, не оборачиваясь. — Садись, сейчас будет готово. Я нашла новый рецепт, с кардамоном. Дэн бы одобрил.

Я села за стол. Тот самый стол, за которым месяц назад мы сидели как два испуганных призрака. Теперь здесь лежали наброски углем. Руки, лица, силуэты города. Они были резкими, живыми, несовершенными.

Я вдохнула запах корицы, и реальность вдруг пошатнулась.

Этот запах... Он был триггером. Он был ключом, который открыл дверь не в "сейчас", а в "тогда".

Меня отбросило назад. В ту ночь. В тот самый момент после моей исповеди, когда маска "старшего аналитика" на лице Анны треснула, и она сказала: "Моя клетка выглядит по-другому".

Той ночью, месяц назад, кухня не казалась уютной. Свет модной дизайнерской лампы был холодным, как в операционной. Мы только что пережили мою исповедь, и воздух дрожал от напряжения.

Я вытерла слезы и посмотрела на Анну. Она сжимала мою руку так, что пальцы побелели.

— Твоя очередь, — тихо сказала я. — Скажи мне. Где твоя решетка?

Анна отдернула руку, словно обожглась. Она встала и подошла к окну, обхватив себя руками. Её идеальный шелковый костюм казался доспехами, которые стали ей велики.

— Корица, — вдруг сказала она невпопад. — Чувствуешь? Я всегда добавляю её в чай, когда мне страшно. Это запах дома. Того дома, которого у меня никогда не было, но который я должна была изображать.

Она повернулась ко мне. В её глазах стояла такая глубокая, древняя тоска, что мне стало физически больно.

— Я была идеальной, Лея, — начала она. Голос её был глухим, ломающимся. — С самого детства. Надежная дочь. Гордость семьи. Девочка, которая никогда не просит, никогда не плачет, никогда не ошибается. Я знала все правильные ответы. Я знала, как улыбаться гостям. Я знала, как быть удобной.

Она подошла к столу, провела пальцем по идеальной, чистой поверхности.

— Помнишь, я хотела рисовать?

— Конечно. Ты горела этим.

— Я не просто хотела, — она горько усмехнулась. — Я жила этим. Холсты, запах скипидара, уголь под ногтями... Это было единственное время, когда я чувствовала, что существую. Я мечтала об Академии. Я тайком собрала портфолио. Я была готова.

Она замолчала, глядя в пустоту.

— И что случилось? — спросила я шепотом, хотя знала ответ.

— Случился семейный ужин. Я пришла к ним. Я выложила свои работы на стол. Я была так горда, Лея. Я думала, они увидят... увидят меня.

Анна закрыла глаза.

— Мама даже не посмотрела рисунки. Она просто смахнула их со стола, как крошки. Она сказала: "Художники — это бесполезные люди. Это нищета. Мы не для того вкладывали в тебя деньги, чтобы ты стала уличным мазилой. Тебе нужна профессия. Экономика. Статус. Ты не будешь позорить нас своими каракулями".

Я видела, как дрожат её плечи.

— Она кричала долго. Она умеет убивать словами. Но знаешь, что было хуже?

Я покачала головой.

— Папа.

Это слово упало в тишину, как камень.

— Папа сидел в кресле. Он видел мои работы на полу. Он видел, как я плачу. Он знал, как это важно для меня. Я посмотрела на него с надеждой. Я умоляла его взглядом: "Папа, защити меня. Скажи ей. Ты же говорил, что тебе нравится, как я рисую".

Анна открыла глаза. В них были слезы.

— А он просто перевернул страницу газеты. Он промолчал. Его молчание... оно разрезало меня пополам. Оно было громче маминых криков. Оно означало: "Ты не важна. Твоя душа не важна. Важен только наш покой".

— И ты сдалась?

— Я сломалась. Что-то внутри меня щелкнуло и выключилось. Я собрала рисунки. Я выбросила их в тот же вечер. Я поступила на экономический. Я стала "надежной дочерью". Я стала тем, кем они хотели. Я убила в себе художника, Лея. Я закопала его так глубоко, что сама забыла, где могила.

Она посмотрела на свои руки — чистые, с дорогим маникюром.

— Но он не умер. Он... он кричит там, внутри. "Другой голос". Он просыпается по ночам и спрашивает: "Зачем ты здесь? Это не твоя жизнь. Ты живешь в декорациях". А я... я затыкаю ему рот работой, отчетами, бежевыми стенами. Я боюсь, Лея. Я боюсь, что если я выпущу его, он разрушит всё, что я построила.

— А что ты построила? — спросила я жестко. — Тюрьму?

Анна вздрогнула.

Я встала и подошла к ней. Я взяла её холодные руки в свои.

— Посмотри на меня. Я разрушила свою жизнь. Я ушла в никуда. Я живу на матрасе. Но я дышу. Ты думаешь, что "поздно". Ты думаешь, что талант ушел. Но это ложь, Анна.

— У меня руки дрожат, — прошептала она, глядя на наши сплетенные пальцы. — Я разучилась. Я не смогу.

— Сможешь. Потому что этот "другой голос" — это и есть ты. Настоящая ты. Та, которую не смог убить отец своим молчанием. Та, которую не смогла перекричать мать.

Я сжала её ладони крепче.

— Выпусти её. Пусть она разрушит эту стерильную кухню. Пусть она испачкает эти стены краской. Пусть она кричит. Ты не обязана быть "идеальной дочерью". Ты обязана быть счастливой Анной.

В кухне повисла тишина. Только запах корицы и шум дождя за окном.

Я видела, как в её глазах, потухших, янтарных глазах, начинает разгораться крошечная искра. Искра безумия. Искра надежды.

— Я хочу попробовать, — выдохнула она. Едва слышно.

— Что?

— Я хочу попробовать, — сказала она громче. — Я хочу купить кисти. Я хочу холст. Я хочу... я хочу снова испачкаться.

Она подняла на меня взгляд, и сквозь слезы я увидела ту самую Анну, мою подругу из университета, которая когда-то мечтала жить на крыше в Италии.

— Спасибо, — прошептала она.