Отмеченная фейри

Глава 5. Правда в огне

Тьма сомкнулась вокруг, и дрожащее пламя свечей выхватывало из мрака лишь фрагменты узких каменных стен, покрытых влажными пятнами и тёмной плесенью. В воздухе витал запах озона, как перед грозой, смешанный с металлическим душком старых механизмов. Где-то глубоко внизу слышалось медленное тиканье — будто сердце дома продолжало биться, следя за каждым её шагом.

Каблуки гулко стучали по камню, и эхо разносилось в бесконечной тишине. С каждым шагом воздух становился тяжелее, плотнее, словно наполненный невидимыми частицами машинного дыма и застывшего времени.

Сольвейг слегка приподняла канделябр. Пламя металось, словно живое, отбрасывая отблески на влажные своды и стальные трубы, тянувшиеся вдоль стен, будто жилы древнего организма.

Пройдя по узкой лестнице, она оказалась в подвале. Холодный воздух обжёг лёгкие. Каменные своды уходили в полумрак, окрашенный дрожащим светом свечи. Под потолком висели ржавые цепи и крючья, едва заметно покачивавшиеся, — казалось, подвал хранил в себе отзвуки давно ушедших звуков.

Каждый шаг гремел слишком громко, нарушая вековое молчание этого места. Сольвейг остановилась, прислушиваясь. Тишина была давящей, плотной, почти осязаемой.

Справа темнела дубовая дверь, стянутая железными полосами, от неё веяло ледяной прохладой. Казалось, она вела туда, где даже огонь не решился бы гореть. Тоннель за ней растворялся во тьме, и оттуда доносился едва уловимый запах сырости.

Сольвейг подошла к ближайшему столу. Над ним висела одинокая керосиновая лампа, давно погасшая, с запылённым стеклом. На столешнице лежали пожелтевшие листы. Она осторожно коснулась их — бумага была ломкой, как кожа старика. Среди каракуль и схем мелькали наброски странных механизмов: шарниры, трубки, непонятные резервуары. Почти каждый рисунок перечёркнут жирными линиями — будто автор отрекался от собственных идей.

Среди заметок выделялось лишь одно чёткое слово, будто выведенное в раздражении: «золотая пыль».

Сольвейг нахмурилась. Бумаги казались бессвязными, хаотичными; в них не было ни намёка на исследования фейри. И всё же в каждой строчке чувствовалась одержимость, облечённая в форму разума.

Она двинулась дальше — к массивному столу в центре помещения, похожему на хирургический. К металлу были прикреплены кожаные ремни, потрескавшиеся, но всё ещё прочные. В груди у Сольвейг кольнуло — сухой, ледяной ужас поднялся к горлу.

— Он… здесь проводил эксперименты? — вырвалось у неё шёпотом.

Пыль лежала толстым слоем, будто этим столом не пользовались годами. Но под пальцами, скользнувшими по поверхности, она вдруг ощутила липкость. Сольвейг посмотрела вниз: на столе тускло темнело янтарное пятно, чудом сохранившееся. От него поднимался странный аромат — нежный, сладкий, медовый… и оттого настолько отталкивающий, что от одного вдоха подступала тошнота.

Сольвейг протянула руку ближе — и в тот же миг метка на левом запястье вспыхнула острой, разрывающей болью. Казалось, кто-то вонзил раскалённую иглу прямо в плоть. Голова закружилась, мир дрогнул, стены поплыли.

Она отшатнулась так резко, что чуть не выронила канделябр. Сердце глухо билось, пальцы дрожали.

— Что… что это было?..

Жжение понемногу стихало, но чувство опасности не отпускало. Тень от стола не шелохнулась — Сольвейг затаила дыхание.

Поднявшись по ступеням, она почти выбежала в библиотеку. Поставив канделябр на ближайший стол, девушка ухватилась за край, чтобы не упасть. Воздух здесь был тёплым и живым, но дыхание всё ещё сбивалось, а по спине струился холодный пот.

— Не стоило туда спускаться, — прошептала она, чувствуя пульсацию в висках.

Рывком задвинув стеллаж, она услышала глухой, тяжёлый звук — словно захлопнулась пасть чудовища, готового вырваться наружу.

И снова воцарилась тишина. Но теперь библиотека казалась ей чужой, хранящей нечто, что не должно быть увидено.

Едва Сольвейг перевела дух, как из глубины особняка донёсся отчётливый, гулкий стук.

Гостья замерла. Казалось, дом затаил дыхание вместе с ней. Стук повторился — короткий, нервный, будто кто-то ударил ладонью по тяжёлой створке.

— Госпожа Хельд! — голос Хаммера ударил по стенам, срываясь на тревоге.

Она бросилась из библиотеки в коридор. Хаммер был бледен. Он в спешке запирал дверь на массивные замки — один, второй, третий; каждый щелчок отзывался в груди Сольвейг ледяным уколом.

Когда щёлкнул последний оборот ключа, он резко развернулся и почти подбежал к ней. Дыхание было тяжёлым, рваным, будто после долгого бега. В руке он сжимал грязный тканевый свёрток, пропахший сырой землёй.

— Вот вы где… Скорее, — слова срывались шёпотом, но в нём звенела откровенная паника.

— Что случилось? — спросила Сольвейг, чувствуя, как напряжение вновь пронзает, будто холодный шип.

Хаммер взглянул на неё — глаза были мутными, настороженными. Но объяснений не последовало.

— В библиотеку. Быстро.

Сольвейг подчинилась. Едва они вошли внутрь, Хаммер тихо, но отрывисто приказал:

— Закройте дверь.

Дрожь в его голосе заставила её торопливо повернуть ключ. Звук замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.