Отмеченная фейри

Глава 10. Шёпот Шестерёнки

За окном протянулось резкое ржание лошадей — словно кто-то рванул поводья или конь учуял неладное. От этого звука Сольвейг вздрогнула и проснулась. На миг ей показалось, что она в лесу, а над ней нависает мрак ночи и дым костра. Но вместо этого в комнату хлынул тёплый, плотный солнечный свет, прорезая полумрак трактира золотистыми полосами. Они ложились на пол, на смятую постель, на руки. Птицы за окном громко щебетали, радуясь весеннему солнышку.

Сольвейг медленно приподнялась на локтях, с усилием приходя в себя. И лишь затем, как стрелой, в сознание ударило: трактир. Чужая комната. Вчера… «Заснула», — пронеслось в голове с холодным ужасом, который испытывает человек, допустивший неосторожность.

Она резко поднесла руку к глазам. Бинты не позволяли увидеть метку, но пальцы нервно ощупали ткань. Повязка ослабла, чуть сдвинулась — но не раскрылась. Секрет был спрятан. Она выдохнула, и плечи слегка опали.

Затем взгляд упал на соседнюю половину кровати — и будто ледяной клинок пронзил грудь.

Пусто. Ткань смята, словно мужчина поднялся давно и бесшумно.

«Сбежал!» — мысль пронзила мозг, как разряд статического электричества, оставляя внутри болезненный звон. Сердце застучало быстро, как в часах, заведённых слишком туго; в висках пульсировала кровь.

Ушёл. Без слова. Без следа. Оставил её — после всего, что случилось.

Сольвейг вскочила с кровати, опрокинув лёгкое одеяло. Ноги дрожали, будто влажный холод проник в кости. Сперва ей пришлось опереться о стену, чтобы восстановить равновесие, а потом она кинулась к сумочке, скрытой под аккуратно сложенным платьем.

Лихорадочно раскрыв её, она перебирала вещи: «Записная книга — на месте. Карандаш — здесь. Деньги… всё на месте. Графитные штифты… ключи… бинты… шпилька…»

Ничего не пропало. Её мир, хрупкий и спрятанный в этой сумочке, остался цел. Но тревога от этого не утихла.

Сольвейг поспешно вернула себе дорожный наряд и, встав перед зеркалом, натянула перчатки. Когда тонкая ткань наконец облекла руки, дыхание стало ровнее. Теперь она снова владела собой. Обрела способность мыслить.

Она поспешно заколола волосы дрожащими пальцами; пряди выбились из пучка и спутались, придавая ей вид той, кто пережил бурю, а не спал всю ночь.

Лестница, залитая утренним светом, казалась пугающе длинной. Она не помнила, как вышла из комнаты, — только что сердце всё ещё билось слишком громко.

Внизу воздух трактира встретил её запахом копчёного дерева, пряного пива и влажным дымом из кухни.

Хозяин — мужчина с густыми бровями, в поношенной кожаной жилетке — протирал дубовый стол тряпкой. Услышав шаги, он на мгновение поднял глаза. Его взгляд задержался на Сольвейг слишком долго, слишком аналитически. Будто он догадывался. Или делал вид, что догадывается. Потом он медленно вернулся к своему занятию, но выражение его лица оставило на её душе туманную тень.

Сольвейг почувствовала, как к щекам приливает жар.

В трактире не нужно было знать подробностей — достаточно было её поспешной причёски да чуть помятого платья, чтобы каждый сделал собственный вывод.

Она опустила глаза, почти девчачьим жестом пытаясь скрыться. Но именно в этот момент Винсент поднял голову от газеты. Стальной, пронизывающий взгляд метнулся к ней — и остановился.

— Куда-то торопишься? — спросил он сухо, без тени заигрывания, но с интонацией человека, который знает больше, чем показывает.

Сольвейг застыла. Воздух вокруг сгустился, словно заледенел. Она медленно подошла к ближайшему столу и опустилась на стул, ощущая, как в груди пустеет, а в животе стягивается тяжёлый узел.

Она провела ночь с мужчиной. С инквизитором. И никто не поверит — да и не захочет верить — что за дверью происходило не то, о чём шепчутся.

Она опустила руки на колени, уставившись в тень под столом.
Снаружи снова заржали лошади — будто повторяя её собственную неуверенность.

В трактире стояла тишина — та, что бывает только ранним утром, когда ночь уже ушла, но дневной шум ещё не проснулся. В солнечных лучах, пробивавших оконные рамы узкими, острыми полосами, кружились частицы пыли, каждая из которых казалась отдельной искрой из застывшего времени. Они медленно падали на старые деревянные столы, на потрескавшийся пол, на швабру, которой неуклюже водила по доскам хозяйка.

Женщина была массивной, с усталым, бесстрастным лицом. Она не смотрела на посетителей — только на пятна и крошки, которые они оставляли. Лишь иногда её взгляд случайно задерживался на Сольвейг, и тогда в нём вспыхивало что-то вроде любопытства или осуждения, но тут же гасло, словно так и должно быть.

Винсент тихо поставил пустую чашку. Фарфор звякнул о дерево глухим, усталым звуком.

— Спасибо, — коротко бросил он хозяину.

Коренастый мужчина с тёмной бородой, от которой пахло хмелем и табаком, кивнул. Его взгляд скользнул по Винсенту с уважением. Возможно, из-за чёрного плаща, который слишком многим говорил о его профессии. Возможно — из-за серебряного жетона на груди, едва угадываемого под одеждой. В любом случае, Винсент здесь был человеком, которого предпочли бы не злить.

Инквизитор поднялся из-за стола медленно, с неторопливой уверенностью хищника. Тень упала на Сольвейг, и он остановился прямо над ней, словно намеренно задержался.