Отмеченная фейри

Глава 16. Провидение Аспекта

Сольвейг стояла неподвижно, будто невидимая рука сжала ей горло. Порыв ветра взъерошил полы платья. Листок бумаги в руках дрожал, как живой — тряслась не бумага и не пальцы, тряслась она сама.

— Прошу… — голос сорвался, стал тихим, невесомым. — Прошу, не говорите об этом Винсенту.

Корвин внимательно смотрел на неё из-под тени глубокого капюшона. Свет факелов конюшни отражался в его зрачках мягким, болотным свечением — спокойным и тревожным одновременно.

— Не переживайте, — его голос прозвучал неожиданно тепло, низко, почти бархатно. — Этот разговор останется между нами.

Затем взгляд стал проникновеннее, словно он смотрел не на лицо, а сквозь него — прямо в душу.

— Однако вы действительно хотите избавиться от благословения фейри?

Сольвейг не сразу поняла смысл услышанного. Она подняла на него глаза — огромные, испуганные, блестящие, как у ребёнка, впервые увидевшего нечто непостижимо важное.

— Благословения?.. — переспросила она еле слышно. — Вы о чём? Я…

Голос дрогнул.

— Я всю жизнь боялась этой метки.

Её левая ладонь самопроизвольно сжалась, будто пытаясь скрыть то, что всегда её предавало. Казалось, она чувствует слабое жжение — напоминание о том, чего так стеснялась, боялась… ненавидела.

— Корвин, — она глубоко вдохнула, пытаясь сдержать дрожь. — Я благодарна вам за молчание. Но… что с этим делать — решу сама.

Корвин слегка склонил голову, изучая её, будто древнюю рукопись, которую видел впервые, но от которой у него ёкнуло сердце. Он не улыбался, в лице читалась едва заметная скорбь — странная для незнакомца.

Сольвейг уже собиралась уйти, но пальцы Корвина мягко, почти невесомо задержали её за плечо. На прикосновение отозвалась метка — лёгким теплом, словно узнав что-то родное.

Она обернулась.

Теперь его взгляд был иным — тяжёлым, настороженным… предупреждающим.

— Подумайте хорошенько, прежде чем отвернуться от того, что она значит, — тихо произнёс он. — Но будьте осторожны с тем человеком. Он может быть опасен. Может… причинить вам вред.

Сольвейг отпрянула — не резко, но так, словно под ногами у неё разверзлась трещина. Не сказав ни слова, она развернулась и поспешила к дверям трактира, которые в темноте казались единственным светлым пятном.

С каждым шагом её трясло всё сильнее. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой, а сердце стучало глухо и больно, отдаваясь в висках.

Она распахнула дверь — и прямо в проёме столкнулась с инквизитором.

Он опустил взгляд, и её едва не пробрала дрожь: так внимательно и хищно он смотрел лишь тогда, когда выискивал ложь.

Ей казалось, он слышит биение её сердца. Сольвейг быстро наклонила голову, словно провинившаяся школьница, и почти бегом прошмыгнула мимо.

Винсент медленно повернулся, не отводя взгляда от уходящей девушки. Он видел: она была бледна как полотно, руки дрожали, походка стала неровной. Но не понимал ни причины её состояния, ни того, кто к нему привёл.

Он резко вдохнул, развернулся — как хищник, взявший след, — и направился к Корвину. Тот стоял неподалёку, освещённый оранжевым светом. Тень от плаща ложилась на землю длинной, бесформенной полосой.

— О чём вы говорили? — голос Винсента прозвучал низко и опасно ровно.

Корвин медленно повернулся, будто не желая спешить перед человеком, привыкшим к почтительности.

— Просто дал этой потерянной девушке совет, — мягко ответил он, слегка склонив голову набок.

Этого было достаточно, чтобы внутри Винсента что-то вспыхнуло — короткая, горячая, невыносимая вспышка гнева. От непонимания. Бессилия. От того, что кто-то другой знает о Сольвейг то, чего не знает он.

Кулак сжался сам собой. Но Корвин, словно почувствовав этот глухой накал, продолжил:

— Винсент… прошу, — его голос стал глубоким, странно искренним. — Не бросайте Сольвейг. На её плечи выпала ноша, с которой мало кто справится.

Инквизитор чуть приподнял подбородок, готовый задать тысячу вопросов. Но что-то — взгляд Корвина, его спокойствие или уверенность — подсказало: бесполезно. Больше он не скажет ни слова.

Путник развернулся и скрылся в помещении лёгким, бесшумным шагом, будто не оставляющим следов на земле.

Винсент остался стоять в темноте двора. Лишь ветер шелестел травой, да лошади тихо фыркали, словно чувствуя его раздражение.

Он стиснул зубы.

— Не брошу, — процедил едва слышно.

Но самого себя этим не убедить. Его злило всё — неизвестность, фейри, Корвин… Но больше всего — то, что улыбка Сольвейг, её светлые глаза и её тайна шаг за шагом переписывали его жизнь.

И он уже понял: назад дороги нет.

Сольвейг расположилась в тесной комнате на втором этаже постоялого двора. Помещение было отделано грубо: стены темнели от копоти, низкие потолочные балки испещрило время, а маленькое окно, затянутое слюдой, пропускало лишь тусклый отсвет ночных огней. За стеклом монотонно выл ветер, цепляясь за деревянные ставни, отчего комната казалась ещё холоднее и безлюднее.