Отмеченная фейри

Глава 17. Лепесток абрикоса

Винсент протянул Сольвейг только что купленный билет — плотную бежево-серую картонку, прошитую по краю алой нитью. Чёрные буквы были вытиснены так тщательно, что казались оттиском старинной печати.

— Держи, — коротко сказал он.

Сольвейг взяла билет, словно драгоценность и подняла глаза. Огромный вестибюль вокзала возвышался над ними, подобно храму: высокие стрельчатые арки уходили в темноту, где мерцали латунные люстры, а витражи под самым куполом были окрашены в оттенки свинцового неба. Сквозь них просачивался тусклый свет, ложившийся на пол холодными пятнами.

— Какая красота, — с искренним, почти детским удивлением произнесла она, разглядывая надпись на билете.

— Просто билет, — ответил Винсент, наблюдая за её реакцией.

Железная дорога казалась ей чем-то из сказок — непостижимой, громкой магией, что мчит людей сквозь города так же стремительно, как поток времени. Вокзал кипел жизнью: мужчины в тёмных пальто, женщины в длинных платьях, дорожные сумки, чемоданы, клетки с голубями, тележки. Звон шагов по плитке эхом разносился под сводами.

Винсент перевёл взгляд на огромные часы, укреплённые на стене под карнизом. Стрелки на желтоватом циферблате двигались медленно, почти лениво.

— До нашего поезда ещё несколько часов, — с раздражением произнёс он. — Придётся подождать.

— Это же хорошо, — оживилась Сольвейг, словно он сказал что-то ободряющее. — Можно прогуляться.

Винсент скептически приподнял бровь.

— Я думал, можно посидеть вон на лавке, — он кивнул в сторону длинных чугунных скамей, между которыми бродили пассажиры.

— Ты по дороге сюда не насиделся? — она хмыкнула и, задрав подбородок, отвернулась. — Как хочешь. Я тогда сама пойду. По пути куплю что-нибудь из местных сладостей.

Сделав несколько шагов по мраморному полу, она услышала за спиной его быстрые шаги. Винсент догнал её, и Сольвейг едва заметно улыбнулась.

— Почему не остался? — тихо спросила она.

— Не могу оставить тебя без присмотра, — буркнул он, словно оправдываясь больше перед самим собой, чем перед ней. — Но… может, это и к лучшему. Ты говорила о каком-то магазинчике?

— Да, — оживилась она, — вон там, за углом. У них витрина вся в выпечке.

Они вышли из вокзала и оказались среди ряда тесно стоящих лавок. Причудливые вывески в форме металлических шестерёнок блестели дождевой влагой. В воздухе витали запахи сладкого теста, кофе, копчёного мяса и мокрого угля — всё смешивалось, создавая ощущение ярмарки под серым небом.

Сольвейг первой нашла нужную лавку. Небольшой магазинчик с резными ставнями источал густой запах тёплого мака и корицы, который, казалось, лип к волосам.

Продавщица в тёмном шерстяном переднике улыбнулась им, и вскоре Винсент уже держал в руках два крупных дрожжевых рулета, покрытых сахарной коркой.

Они направились по аллее, тянувшейся вдоль уходящих вдаль рельсов. Дорожка была выложена крупным, неровным камнем, по которому стекала дождевая влага. За оградой рельсы терялись в тумане, словно уходя в иное измерение. Потухшие станционные фонари стояли, как тонкие чёрные стражи.

Сольвейг ела свой рулет; терпкая сладость корицы слегка обжигала язык. Она смотрела в серую даль, где туман сливался с горизонтом, будто мир там растворялся. Дождь прекратился, но воздух оставался неподвижным, пропитанным густым запахом влажного железа.

Рядом шагал Винсент. Он ел свой рулет порывисто, будто не замечая вкуса, но каждый раз, когда взгляд его скользил по рельсам, глаза становились задумчивыми — тихими, напряжёнными.

Вдоль аллеи тянулись молодые деревца; с их тонких ветвей всё ещё срывались редкие капли, блестя в свете позднего, приглушённого солнца, что едва проглядывало сквозь свинцовую толщу туч. Земля под ногами была темнее обычного — напитанная сыростью, она будто впитывала в себя всё тепло.

Одно из деревьев внезапно привлекло внимание Сольвейг. На небольшом абрикосе, словно вопреки мрачному небу и холодному ветру, распускались первые цветы — хрупкие, с почти прозрачными лепестками нежного розового оттенка. На фоне серых камней станции и тусклых фонарей это цветение выглядело почти неправдоподобным, как маленькое чудо, случайно сохранившееся в мире, который давно разучился быть ласковым.

Доев свой рулет, Сольвейг почти бегом устремилась к деревцу. Она коснулась низкой ветки кончиками пальцев, словно боясь повредить цветы. Лицо смягчилось, дыхание замедлилось.

— Винсент, смотри. Абрикос зацвёл уже… — голос её был тихим, почти благоговейным.

Мужчина подошёл медленно, даже немного настороженно — будто дерево могло оказаться чем-то опасным. Привычка, воспитанная годами инквизиторской службы. Он остановился в шаге от неё и наблюдал. В этот момент Сольвейг действительно напоминала ребёнка, которому впервые позволили увидеть мир без мрака, хотя бы на несколько секунд.

Он поймал себя на мысли, что давно перестал замечать подобные вещи: запах свежего цветения, влажный воздух после дождя, тёплые оттенки на холодном ветру. А рядом с ней всё это снова становилось реальным.

Сольвейг вдохнула тонкий аромат цветов и, глядя на свои ладони, словно собираясь с духом, спросила: