Отмеченная фейри

Глава 18. Театр иллюзий

Сольвейг ступила на перрон, и сразу её окатил густой запах дыма, масла и раскалённого железа — аромат, от которого слегка защипало в горле. Воздух вибрировал от рёва паровых клапанов, позвякивания болтов и глухого стука двигателей. Где-то вдалеке раздался оглушительный гул, от которого у неё заложило уши, — словно сам город предупреждал: она вступила на его территорию, где действуют иные законы.

Под стеклянным навесом, собиравшим на себе серый свет, Сольвейг на мгновение поймала собственное отражение — маленькая, растерянная фигура, затерянная среди громады стальных конструкций. Сердце её дрогнуло. Она ожидала, что Блюмберг будет другим, но не до такой степени.

Здание вокзала представляло собой странный гибрид классической архитектуры и индустриального чуда. Высокие ряды длинных, будто вытянутых ввысь окон пропускали тусклый свет. Песочный кирпич стен был заключён в рамки металлических опор, на которых поблёскивали декоративные шестерёнки, вращавшиеся в такт скрытым механизмам. Тут и там виднелись статуи людей в непривычно застывших позах — будто они были частью величественного механизма, неотделимой от самой архитектуры.

Она ощутила, будто попала в другой мир — более строгий, точный и безжалостный.

Рядом был Винсент, и его присутствие внушало хоть каплю уверенности. Он оглядывался внимательнее обычного, словно каждая тень могла скрывать опасность.

— Нам следует проверить отдел местной инквизиции, — произнёс он ровным, но напряжённым голосом. — Хоть Блюмберг и под властью Палаты Механиков, законы королевства едины для всех.

Сольвейг молча кивнула.

Винсент говорил спокойно, но взгляд был острым. Он изучал прохожих, будто искал среди множества лиц того единственного, кого опасался увидеть.

У первого попавшегося смотрителя они узнали дорогу к отделу и отправились дальше — через высокие стеклянные двери вокзала, прямо в сердце города.

Снаружи открылся по-настоящему захватывающий вид. Площадь перед вокзалом была обширной, брусчатка из графитовых плит блестела под редкими солнечными бликами. По дороге в равных рядах сновали экипажи, а рядом с ними двигались странные машины — грохочущие паровые агрегаты, украшенные латунными трубами и обтянутые кожаными ремнями. Их движение сопровождалось ритмичным пыхтением, словно город дышал ими.

Высокие здания вокруг были оснащены функциональными металлическими деталями. Между этажами тянулись трубы, из которых со свистом вырывался пар, а из щелей в стенах доносился шум вращающихся механизмов.

В центре площади возвышалась механическая башня с огромными часами. Минута за минутой шестерёнки внутри вращались так громко, что их звук отдавался в груди, словно пульс живого существа. А где-то далеко, за крышами, поднимались купола Обсерватории — гладкие, стеклянные, похожие на серебряные глаза гиганта, неотрывно следящие за городом.

Сольвейг застыла с широко раскрытыми глазами.

— Это просто… нечто, — выдохнула она, проворачивая голову в разные стороны, словно боясь упустить хоть одну деталь.

Винсент тяжело вздохнул. Его строгий профиль на фоне индустриального пейзажа казался особенно суровым.

— Я и сам здесь впервые, — признался он необычно открыто. — Поэтому держись ближе. Тут иные порядки, будь внимательна.

Он сдержанно, но без колебаний протянул руку. Жест был настолько естественным, что выдавал не просто заботу — инстинкт защитника.

Сольвейг удивлённо моргнула.

— Ну, я не кусаюсь, — хмуро сказал он, будто раздражённый её нерешительностью. — Давай руку.

— Но мы ведь… не настолько близки, — пробормотала она, чувствуя, как жар стыда поднимается от шеи к щекам.

— Отпущу, как только станет безопаснее, — отрезал Винсент и подхватил её под руку, не дав договорить. Он был неловок, но искренен. — Мне всё это не по нраву.

Она ощутила под пальцами крепкое предплечье и едва заметное тепло метки под его рукавом. Город дышал машинами, шестерёнками и дымом… а она — страхом и надеждой одновременно.

Спустя несколько минут Сольвейг смирилась с тем, что идёт под руку с Винсентом. Первое смущение постепенно рассеялось, растворившись в новых городских запахах. Но лёгкая неловкость оставалась — приятная, тревожная, будто дрожь от прикосновения холодного металла к тёплой коже.

Время от времени она украдкой бросала взгляд на лицо инквизитора: резкие скулы, напряжённая линия рта, внимательные глаза человека, привыкшего искать угрозу в каждом жесте прохожих. Потом её взгляд снова возвращался к городу.

Блюмберг был другим. Совсем.

Угольно-чёрный дым из фабричных труб смешивался с туманом, создавая серую пелену, от которой воздух казался густым. Высокие здания из стекла, кирпича и металла поднимались ввысь, словно механические великаны, глядящие на улицы пустыми глазницами окон. Где-то в глубине города слышались глухие удары молотов, шипение пара, визг шестерёнок — словно сам город дышал, скрипел, жил.

На перекрёстках стояли фонари с витиеватыми железными клешнями, внутри которых теплилось оранжевое пламя.

И вдруг… по спине Сольвейг пробежал холодок. Странный, острый, будто кто-то провёл сухим пером вдоль позвоночника.

«Я ведь… в Блюмберге», — ударила внезапная мысль, звонкая, как удар колокола. Она даже запнулась на шаге. «И где-то здесь… он. Хаммер. Настоящая причина моего приезда».