Отмеченная фейри

Глава 19. Благословение в тисках

Последнее, что услышала Сольвейг перед тем, как мир провалился в бездну, было:

— Меня послал Отто Хаммер.

Звук этого имени, словно металлический стержень, прошёлся по телу и исчез во тьме. Тьма вытянулась в линию горизонта и потекла.

Она шла по лесу.

Лес был неправильным — будто нарисованным дрожащей рукой. Стволы деревьев вытягивались вверх, похожие на чернильные пятна, а между ними кое-где перекручивались бронзовые клёпки и шестерни, словно сама плоть леса была заражена механизмами. Ветви тихо постукивали друг о друга, будто ложки бьют по пустым котелкам. Сольвейг шла босая, и земля под ногами дышала холодом.
Руки были без перчаток — живые, обнажённые, и с левой ладони стекала золотистая струйка. Она не капала, а испарялась, превращаясь в тёплую светящуюся пыль, растворяющуюся в мраке, как утренний иней. Эта пыль пела. Не словами — звуком, похожим на шёпот колыбельной, услышанной в далёком детстве, о котором никто не помнил.

И лес отвечал ей эхом:

— Не позволяй им стереть тебя…

— Не отдавайся механизму…

— Помни…

Тени существ в ветвях шептали, вытягивая узкие лица, которые невозможно было разглядеть полностью. Их глаза тускло блестели, как болты в старых шарнирах.
Золото в ладони теплилось. Будто оно знало её. Будто оно и было ею.

Видение стало растворяться. Сольвейг попыталась удержать его, но туман сгустился, как холодный пар над разогретой ртутью.

— Госпожа Хельд…

Голос пробился сквозь вязкую темноту.

Она ощутила, что лежит на чём-то мягком: бархатная обивка дивана прогибалась под телом, а дрожь дерева отдавалась в позвоночнике. Воздух был тёплым, пропахшим озоном, пылью и мятным настоем.

— Госпожа Хельд, — повторил голос. Теперь ближе, чётче.

— …Винсент? — выдохнула она. Голос был слаб, как скрип старой дверной петли.

Она открыла глаза.

Перед ней, склонившись, стоял Отто Хаммер. Почти слишком близко.

Его худое лицо с длинным, тянущимся вниз подбородком расползалось в кривую улыбку. Но глаза оставались неулыбчивыми — настороженными, безумно-блестящими, как две полированные кнопки на панели сложного устройства. От этого несоответствия сжалось у Сольвейг под рёбрами.

Она резко отпрянула, почти сорвалась с дивана, но голова закружилась.
Комната была уютной — слишком уютной, будто созданной специально, чтобы усыплять тревогу. Тёплые охристые стены, резная мебель с мягкими линиями, словно у добротных южных мастеров. Деревянная панель за спиной блестела свежим маслом. На столике — фарфор и серебро. В углу тикали механические напольные часы — ровно, гипнотически, слишком размеренно.

Сольвейг схватилась за голову, пытаясь собрать по обрывкам то, что произошло.

Хаммер заговорил мягко, почти сладко:

— Как хорошо, что вы в порядке. Я боялся, что наши люди… перестарались.

Он улыбнулся шире, но пальцы, дрожащие возле лацкана жилета, выдавали нервозность.

Сольвейг подняла на него взгляд:

— Где… Винсент?

Лицо механика на мгновение исказилось, будто от удара. Но он быстро улыбнулся снова.

— Инквизитор? — переспросил он тоном врача, сообщающего об удалённом нарыве. — Там, где ему и место. Я… честно переживал, что вы попали под его дурное влияние. Он не причинил вам вреда?

Сольвейг открыла рот, но слова застряли. Она видела, как Хаммер нервно сжал пальцы. Он ждал ответа. Он боялся ответа.

— …Нет, — тихо сказала она.

— Замечательно, — с облегчением выдохнул он. — Не торопитесь вставать. Вы можете ещё отдохнуть. Скоро вас ждёт освобождение. Вы ведь не передумали, госпожа Хельд? Этот гнусный инквизитор наверняка пытался вас одурачить… очернить моё имя…

Он отвернулся к столику, тщательно скрывая дрожь рук, взял чашку с дымящимся чаем — благородный фарфор с серебряным кантом — и протянул ей.

— Это мятный. Он поможет вам расслабиться. Вам не о чем беспокоиться, правда. А я… пока подготовлю лабораторию.

Слово «лабораторию» упало тяжело, как железная деталь на деревянный пол.

Сольвейг медленно приняла чашку. Пальцы дрогнули. Аромат мяты был слишком насыщенным. Слишком притягательным. Слишком убаюкивающим. Этот запах, казалось, вытеснил из комнаты весь воздух.

Она поднесла чашку к губам и сделала глоток. Тепло разлилось по груди. Слишком мягкое. Слишком сладкое. Слишком чужое.

«Надеюсь, с Винсентом всё в порядке...» — тревога то поднималась, то оседала тяжёлыми волнами. «Я так и не рассказала ему». Сольвейг машинально прижала к себе мягкую персиковую шаль — единственное яркое пятно в этом причудливом городе, единственный маяк, по которому его взгляд всегда безошибочно находил её в толпе. Теперь этот жест приносил лишь тихую, колющую грусть.

Она медленно подняла глаза, и осознание вернулось рывком — холодком под рёбра.

Помещение оказалось гораздо больше, чем она думала вначале: просторный двухэтажный зал под куполом. Воздух здесь был сухим, будто выжженным, и пропах железом, машинным маслом и чем-то сладковато-химическим. Под потолком, в паутине перекрёстных балок, висели огромные жёлтые лампы в металлических решётках. Каждая будто пульсировала, словно сердце живого организма.