Отмеченная фейри

Глава 22. Трещины на ладони

Сольвейг медленно, словно выбираясь из вязкого сна, открыла глаза. Темнота поначалу показалась плотной, почти осязаемой, но затем в ней проступили мягкие очертания комнаты. Она лежала на широкой кровати с высокой резной спинкой, укрытая тяжёлым шерстяным одеялом. В воздухе ощущался тонкий запах лаванды и старого дерева. Под простынёй чувствовалась упругая мягкость матраса — не холодный металл и не жёсткие ремни, а нечто привычное и мирное.

Некоторое время она просто смотрела в потолок, украшенный тонкой лепниной. По нему плыли тени от колеблющегося света где-то за окном. Над ней больше не нависали слепящие лампы, не резали глаза латунные отражатели. Гул катушек, треск электричества, вибрация пола — всё исчезло, словно кошмар, растворившийся на границе сна и яви. В комнате царила тишина, глубокая и почти благоговейная.

«Всё… закончилось?» — мысль возникла осторожно, будто она боялась спугнуть это спокойствие. «Почему я здесь?»

Сольвейг пошевелилась и, опираясь на локти, медленно приподнялась. Голова слегка закружилась, но боль была уже иной — не рвущей, не выжимающей душу, а тупой и усталой, как после долгой болезни. Полумрак комнаты разрезали тёплые огоньки газовых ламп за окном. Их свет дрожал, отбрасывая на стены вытянутые тени. Снаружи доносились приглушённые звуки города: далёкие голоса, стук колёс экипажа по брусчатке, где-то вдалеке — звон колокольчика, будто напоминание о том, что мир всё ещё живёт своей обычной жизнью.

Она медленно огляделась. Комната была чужой, но не враждебной: массивная мебель тёмного дерева, шкаф с резными дверцами, столик с кувшином воды и фарфоровым тазом. И рядом, почти у самой кровати, на простом стуле сидел Винсент.

Его фигура казалась неподвижной, почти скульптурной. Голова была склонена вперёд, подбородок касался груди, руки скрещены — словно он так и не позволил себе расслабиться даже во сне. Лицо, обычно жёсткое и собранное, теперь выглядело усталым; тени под глазами подчёркивали пережитое напряжение. Она уловила его ровное, негромкое дыхание — тихое сопение человека, который слишком долго держался на одном лишь упрямстве.

Сольвейг невольно улыбнулась. Улыбка вышла слабой, почти детской. «Он всё-таки пришёл…»

Тёплое чувство разлилось в груди, осторожное, но настоящее. Оно грело изнутри, как огонь в камине холодным вечером. Но мгновение это было недолгим.

Её взгляд скользнул вниз — к левой ладони.

Сердце сжалось так резко, что перехватило дыхание. На коже всё так же мерцал золотистый свет метки, но теперь он был другим. Раньше знак казался цельным, замкнутым, словно аккуратно впаянным в плоть. Теперь же от него во все стороны расходились тонкие трещины, как по старому стеклу. Золотое сияние пульсировало в этих изломах, и метка больше не выглядела завершённой — она будто разрасталась, цеплялась за неё.

Сольвейг судорожно сжала руку другой ладонью. Ей почудилось, что знак шевелится, словно живой. В воображении он превратился в паука с хрупкими, но настойчивыми лапами, медленно оплетающего её изнутри.

— Нет… нет, нет… — вырвалось у неё едва слышно.

Холод прокатился по телу, словно кто-то плеснул ледяной водой. Мысли вспыхнули хаотично, одна страшнее другой. «Он видел. Он знает. Теперь он всё знает…» Образы костра, цепей и суда мелькнули перед глазами. «Он инквизитор. Он не может иначе. Что делать? Бежать? Прятаться?»

Она медленно подняла взгляд.

Шорох разбудил Винсента. Он поднял голову, будто рывком вынырнув из сна, и несколько мгновений просто смотрел на неё. В глазах ещё не было слов — только усталость, напряжение и холодная, выученная настороженность. Этот взгляд был как лезвие: не злобный, но опасный.

Сольвейг показалось, что комната вдруг стала тесной. Она чувствовала себя загнанной, пойманной в ловушку — не ремнями и не стенами, а этим взглядом.
«Вот он, — пронеслось в голове. — Мой спаситель… и мой приговор».

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Между ними повисла густая, тяжёлая тишина — такая, какая бывает в храмах перед исповедью или в залах суда перед приговором. И в этой полутьме, наполненной лишь тяжёлым дыханием города за окном, она поняла: всё действительно закончилось — и в то же время только начиналось.

Сольвейг боялась отвести взгляд. В глазах Винсента не было ярости — и именно это пугало сильнее всего. Холодное, выжидающее внимание инквизитора давило, словно петля, затягивающаяся медленно и неумолимо.

— Почему промолчала о метке? — наконец произнёс он.

Голос был низким, хриплым от усталости, но в нём чувствовалась сталь. Слова упали между ними, как камни на мраморный пол.

Сольвейг вздрогнула. Пальцы сжали край одеяла, будто она могла спрятаться под ним от этого вопроса. Она отвела взгляд, уставившись в складки ткани; плечи едва заметно задрожали.

— Ведь теперь… — голос сорвался, — теперь меня предадут огню.

Она сглотнула, словно слова царапали горло.

— Как еретичку.

Винсент резко подался вперёд, стул под ним жалобно скрипнул.

— Ты совсем умом тронулась? — вспыхнул он. — Мы могли предотвратить это всё!

Последнее слово он почти выкрикнул. В этом «мы» было слишком много — злость, тревога, ответственность, которую он уже успел принять, даже не осознав этого.