Отмеченная Тьмой. Академия Семи Печатей. Книга первая.

Глава 1. Конец и начало

Последнее, что я помню из прошлой жизни — это запах мокрого асфальта и боль.

Острая, как укол раскалённой иглой под левую лопатку. Потом темнота.

Моё имя было Вера Солнцева.

Двадцать три года, аспирантка исторического факультета МГУ,

специализация — средневековая Европа.

Ничего особенного.

Обычная девушка с кипой книг под мышкой и вечно сбитым расписанием,

которая умела потратить три часа на одну страницу латинского хрониста

и при этом забыть поужинать.

Я любила свою работу.

Это важно — потому что в тот вечер, в половину двенадцатого,

идя домой через переулок у Павелецкой,

я думала о работе.

Не о том, что поздно. Не о том, что наушники в ушах мешают слышать улицу.

Не о том, что срезать путь через этот переулок — давняя плохая привычка.

Я думала о шестом параграфе третьей главы диссертации.

О том, правильно ли я интерпретировала хронику Отто Фрейзингского.

О том, что научный руководитель написал в чат в два часа ночи и ждёт ответа.

Телефон был разряжен.

Наушники в ушах.

Я не услышала шагов за спиной.

Я ничего не успела.

***

Потом была темнота — долгая, бархатная, без дна.

Не та темнота, что бывает за закрытыми веками.

Другая — объёмная, живая.

Как будто я плыла в ней, не зная верха и низа,

и это почему-то не пугало.

В этой темноте что-то пульсировало.

Тихо и настойчиво, как сердце.

Только это было не моё сердце — слишком далеко, слишком чужое.

Как будто чей-то пульс проходил сквозь меня,

не спрашивая разрешения.

Я пыталась понять, что я.

Не кто — что.

Это было важнее.

Тело у меня, кажется, было. Или что-то похожее на тело.

Но оно ничего не весило. Ни боли, ни холода, ни тепла.

Только это чужое сердцебиение — тихое, упрямое, живое.

Потом — свет.

Резкий, белый, безжалостный.

Я открыла глаза и увидела потолок.

Грубые деревянные балки, покрытые копотью.

Кое-где между балками темнели пятна сырости.

Запах соломы и чего-то сладковатого, что я не сразу опознала как полынь.

Я лежала на жёстком тюфяке в тесной каморке.

Через крошечное оконце под самым потолком сочился бледный свет —

то ли раннее утро, то ли поздний вечер, понять было невозможно.

Стены были каменные, не оштукатуренные.

Потолок — низкий.

В углу стояло деревянное ведро.

Никаких звуков снаружи.

Я попробовала сесть.

Это оказалось труднее, чем должно быть.

Не потому что что-то болело — боли почти не было.

Просто тело не слушалось так, как должно слушаться моё тело.

Руки слушались, ноги слушались,

но всё это было чужое.

Слишком тонкое.

Слишком лёгкое.

Пропорции были другими — плечи уже, руки длиннее.

Я поднесла руки к лицу и уставилась на них несколько долгих секунд.

Длинные пальцы.

Бледная кожа с чуть синеватыми прожилками на запястьях.

Ногти короткие, ровные, без маникюра.

На правом запястье — отметина.

Я поначалу приняла её за синяк, но нет:

это был узор, вжившийся прямо в кожу,

как татуировка, только без чернил.

Серебристый, почти светящийся в полумраке,

похожий на спираль с расходящимися от центра лучами.

Аккуратный. Симметричный.

Такое не возникает само по себе.

Я долго смотрела на него.

Потом осторожно, будто он мог укусить, провела пальцем.

Тепло.

Совсем лёгкое.

Как будто кожа дышала под прикосновением.

— Ты очнулась, — произнёс голос у двери.

Я вздрогнула и обернулась.

В дверях стояла девочка лет двенадцати —

рыжая, веснушчатая, с огромными испуганными глазами цвета болотной воды.

На ней была серая роба с эмблемой, которую я не сразу опознала:

семь вписанных друг в друга кругов, и в центре — крошечный огонёк.

Девочка стояла именно в дверях — не переступая порог.

Как будто не знала, можно ли войти.

Или как будто боялась того, что обнаружит, если войдёт.

— Ты очнулась, — повторила она, не двигаясь с места. —

Тебя уже хотели везти к знахарю.

— Сколько... сколько я была без сознания?

Голос вышел хрипловатым, чужим.

Но уже через секунду я поняла: он чужой и для меня тоже.

Это не мой голос.

Глубже, с другим тембром.

Но язык — тот же.

Русский.

Или что-то очень похожее на русский,

просто с иными интонациями, чуть архаичными оборотами.

— Три дня, — сказала девочка. — Тебя нашли у ворот. Думали, мёртвая.

Три дня.

Я попробовала осмыслить это.

Три дня — это нет диссертации, нет МГУ, нет Москвы, нет ничего из того,

что составляло мою жизнь ещё... сколько назад?

Когда именно я умерла в том переулке?

Как давно это было?

Или это было только что, и три дня — это время, пока я переходила?

Я оглядела каморку ещё раз.

Тюфяк. Деревянная полка с кувшином и кружкой.

Крючок на двери. Окошко.

И ничего больше — ни телефона, ни рюкзака, ни вообще чего-либо,

что принадлежало бы мне.

Мне — Вере Солнцевой.

Потому что этому телу, видимо, что-то принадлежало.

Просто я не знала, что.

— Как меня зовут? — спросила я.

Девочка смотрела на меня с нарастающей тревогой.

— Ты что, не помнишь? Это плохо. Это очень плохо, — зашептала она. —

Если ты не помнишь своё имя, тебя выставят за ворота.