Отомсти слепому тирану

1. Когда отнимают последнее

Потолок в паутине.
Ну а чего еще ожидать от тюремной камеры?
Хотя пауки, в отличие от узниц тут ничего, даже жирные.

Башня смертниц Кертайна не удивляла.
Обстановка – отврат, еда – дерьмо, запахи… не будем о грустном.
Все, как полагается за два часа до казни.

Камень под спиной холоден. Я лежала на нарах и смотрела вверх. Тут тоже можно найти красоту. Столетняя сырость выела узоры, напоминающие драконьи когти. Или трещины на моей собственной душе.

Повелитель, чтоб его, Даган отнял у меня всё.

Сначала — имя.
Моё настоящее, семейное имя. Развод прогремел по всему Кертайну.
Я утратила право носить титул своей семьи, была лишена имущества.
За измену. Которой, кстати, не было.

Затем на моем лице выжгли тот шрам. Я не должна была носить ничего, что принадлежало ему. Даже знаки, которые наносили боги.

Потом у меня закономерно отняли практику в столице провинции.
Изгнали на окраину.
Дракон не ошибается. Дракон просто сжигает тех, кто оказывается на его пути, а после говорит, что так было нужно.

Я до сих пор помню его взгляд в тот день — холодный, отстранённый, словно смотрел не на жену, а на какую-то досадную помеху, на сломанную вещь, которую пора выбросить.

Помню жжение на щеке, когда огонь выжигал метку — боль была такой, что я потеряла сознание, но перед этим успела подумать: «Хоть бы остался. Хоть бы посмотрел, что со мной делают». А когда очнулась, первое, что спросила, — где он. Мне ответили, что уехал. Даже не дождался, пока я приду в себя.

Вот тогда я поняла, что для него я — ничто.

Пять лет я собирала осколки своей жизни голыми руками. Резала пальцы о края, но складывала. Упрямо. Зло. Со сжатыми зубами. Потому что иначе — что мне оставалось?

Каждую ночь я засыпала с мыслью о нём. Каждое утро просыпалась с ненавистью, разъедающей изнутри, как кислота. Ненависть стала моим топливом, моим дыханием, моей причиной вставать и идти дальше. Я ненавидела его так сильно, что иногда мне казалось — если он умрёт, я почувствую это. Почувствую, как что-то внутри меня оборвётся, освободится.

Но он не умер. Он процветал.

А я гнила на краю его провинции.

И вот теперь он хочет отнять руки.

Указ был прост, как топор палача: изгнанные, лишённые доверия – какая изящная формулировка, не имеют права заниматься целительством.
Вот и все: Вира не может дышать.

Потому что кто я без магии?
Без умения чувствовать чужую боль кончиками пальцев, гасить лихорадку прикосновением, вытаскивать людей из лап смерти, цепляясь за их жизни ногтями?

Пустая оболочка. Тень. Мёртвая, хоть и ходячая.

— Ты правда выбрала казнь? — удивленно спросила Нина.

Я медленно повернула голову.
Воровка лежала за соседней решеткой, вся скрученная, будто её пытали. Нине было лет двадцать. Тёмные волосы слиплись от пота в жирные пряди, глаза лихорадочно блестели, губы потрескались. Она украла хлеб. Чёртов хлеб — чёрствый, заплесневелый кусок, чтобы накормить племянников. И теперь ждала верёвки.

— Выбрала, — я сказала это спокойно.

Внутри меня была пустота. Не холод — именно пустота, выжженная, как земля после лесного пожара. Там, где когда-то росли надежды, желания, мечты, теперь — только пепел.

— Дура! — Нина вскочила. — Жизнь дороже! Ты слышишь? Жизнь дороже!

Я усмехнулась. Сухо, горько, чувствуя, как губы растрескались от жажды.

— Чья жизнь, Нина? — спросила я тихо, но так, что она замерла. — Та, где я не могу прикоснуться к больному ребёнку, потому что его мать боится, что меня схватят и казнят? Где руки мои, эти самые руки, — я подняла ладони, разглядывая тонкие белые шрамы от скальпелей, ожоги от зелий, мозоли от ступки, — становятся бесполезны? Это не жизнь. Это гниение заживо.

— Но ты дышишь! — Нина дёрнулась ко мне.

— Дышать мало.

Через час Нину должны были увести.

Время в башне смертников текло странно — одновременно вязко и слишком быстро. Я считала удары собственного сердца. Привычка целителя: знать ритм жизни, чувствовать его сбои. У Нины пульс был частым, неровным, скачущим. Моё собственное сердце билось медленно, устало, словно уже готовилось остановиться. И это было странно успокаивающе — понимать, что скоро не будет больно. Скоро вообще ничего не будет.

Сначала Нина засмеялась.

Смех был неестественный, истеричный — короткие всхлипы, переходящие в хриплое ржание. Она качалась на нарах, обхватив себя за плечи, и смеялась, смеялась, пока смех не перешёл в вой.

— Не хочу умирать, — выдохнула она сквозь рыдания, и голос её был тонок, как у ребёнка. — Не хочу. Боги, не хочу. Мне всего двадцать. Всего двадцать, понимаешь? Я ещё ничего не успела. Ничего.

Внутри меня что-то треснуло. Нельзя двигаться. Потому что если пошевелюсь, если позволю себе почувствовать её боль полностью, целительским даром, который никогда не отключался, я сломаюсь. Я уже чувствовала края её отчаяния, как оно скребётся по моим нервам, и это было нестерпимо.

А потом дверь башни распахнулась.

Не отворилась. Распахнулась — с грохотом, будто в неё врезался таран. Я вздрогнула всем телом, инстинктивно вжавшись в стену. Сердце моё рванулось вверх, к горлу, забилось отчаянно, панически, сбивая дыхание.

— Где она? — голос ударил по воздуху, разрезая его, как клинок.

Низкий. Властный. До боли знакомый.

Мир вокруг меня сузился до одной точки. До этого голоса. Я замерла, перестав дышать. Кровь отлила от лица, и стало холодно — так холодно, что зуб на зуб не попадал.

Нет.

Нет, нет, нет.

Это невозможно. Это бред. Лихорадка. Предсмертная галлюцинация. Он не может быть здесь. Не может. Не должен.

— Я спрашиваю, где?! — голос стал громче, резче, и в нём звучала угроза — не прямая, но неизбежная, как смерть.

Я не пошевелилась. Лежала на камне, уставившись в потолок, стиснув зубы. Дышала медленно, заставляя себя, потому что воздух не шёл в лёгкие. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Паника поднималась волнами, и я отчаянно пыталась её задавить.