Отпуск перед Затмением

6. Чувства Чарли (2)

Я отчетливо помнил картинку в сознании Чарли с перекошенным от боли лицом дочери, отсутствующим взглядом безжизненных глаз и обескровленными губами, бессвязно бормочущими "он ушел, ушел, ушел…" Я не умел, как Джаспер, считывать настроения и эмоции, но ту агонию, которую испытал Чарли, увидев на руках огромного индейца - кажется, его зовут Сэм - неподвижное тело дочери с произвольно болтающимися руками, больше похожего на тельце зверски изломанной куклы, чем девочки-подростка, я пропустил через себя. Я ее чувствовал. Я ее видел. Я ее пережил. Но это было лишь начало агонии. Лишь первая вспышка непроходящей боли, неподавляемого страха, неутихаемой тоски.

И все эти воспоминания всплывали в его голове каждый раз, когда он видел меня. Каждый раз, когда я входил в дом, он заново - и я вместе с ним - переживал ужас первых месяцев ее зомбированного состояния. Его ушами я вновь и вновь слышал разрывающие сердце и тупым скальпелем вспарывающие мозг нечеловеческие крики. Так кричать может только душа. Израненная, истерзанная, сломленная, раздавленная, распятая… душа. Душа, которую отвергли и унизили, душа, в которой от боли и тоски не осталось ничего живого - все умертвила вечная мерзлота, все спалила невыносимая мука.

В некогда живой и прекрасной душе поселилась засуха. И слезами ее не потушишь... А если и слез уже нет?! Если душа ноет... ее рвет на части, а нечем смазать ее, чтобы облегчить страдания?.. И вот тогда на помощь приходит этот крик, который если не освобождает, но убаюкивает, и обещает, что скоро все пройдет. И хоть невыносима боль того, кто так надрывно кричит, но еще хуже тому, кто слышит этот бьющий по нервам оголенными проводами вопль. Люди говорят, что всем нам хватит мужества пережить страдания другого. Но это не совсем так. Не когда ты слышишь облеченный в безумный, более напоминающий звериный, вой любимого человека, плач ребенка… И понимаешь, что ты ничем - совершенно Н И Ч Е М - не можешь ему помочь. Ни облегчить страданий, ни утешить, ничего ни исправить, ни вернуть, ни изменить. Ты бессилен, и это сводит тебя с ума, и твоя душа тоже обливается слезами. За вас обоих. Она оплакивает того, кто кричит, и того, у кого от этого крика скручиваются все внутренности.

И Ничего.

Нельзя.

Сделать.

Видя и чувствуя все это, я сам ненавидел того, кто стал причиной этого ужаса.

И это был я.

Чарли не понимал - очень старался, но все равно не понимал, - как могла Белла простить меня после всего. Как она могла позволить мне снова войти в ее жизнь, которую я так безжалостно разрушил? Он не простил мне ее и своих страданий, и не мог смириться с тем, что Белла простила. И впустила. И приняла. И он был прав. Как можно было винить Чарли за то, что ему была омерзительна даже мысль о том, что я буду с его дочерью? С той, которую после меня ему пришлось собирать по кускам?

И он снова ее чуть не потерял. И даже готов был отпустить ее к матери, если это утихомирило бы ее боль. Он боялся. Боялся ее… и за нее. И чувствовал, что не знает, как ему вытащить дочь из этого состояния. Он не был готов к такому…

Но Белла отказалась уезжать. Закатила истерику, и родителям пришлось уступить.

И со временем все наладилось. Теперь это была уже прежняя Белла - по крайней мере, так думал Чарли - и все стало, как раньше. Ну, почти как раньше.

И с такой Беллой он не хотел расставаться. Он не хотел, чтобы она, соблазнившись красотами Джексонвилля, променяла скучное существование в Форксе на яркую жизнь в самом крупном городе Флориды. И он снова останется один. Его страшила такая перспектива. И всю неделю, с тех пор, как я сообщил ему о билетах, он только об этом и думал, гонял по кругу едкие мысли, как, вместо того, чтобы вернуться, Белла позвонит ему от мамы и попросит переслать ее вещи. Он даже представлял, как за ними заявлюсь я - в пытливости воображения ему не откажешь. Его передергивало от этого видения, и он резко отмахивался от него, бурча:

- Этого не случится.

Он просто не знал, что в этом я был на его стороне, что боялся этого ничуть не меньше. Это было маловероятно, но все же не исключено. В солнечной Флориде наш мрачный и гнусный мир мог показаться Белле нереальным - просто растаять на глазах, испариться. И она не захочет быть частью его фантомности. Решит забыть, как о чем-то неприятном и незначительном. Я знал, что не стану ей мешать, если вдруг это произойдет. И неважно, что станет со мной, лишь бы она не обрекла себя на нашу "типа-жизнь"…

Нет!

Я не могу!

Не могу допустить этого!

Я должен…

Но я не могу!!!

Там, с мамой - я знал - ей будет лучше. Но я не стану убеждать ее в этом. Ни словом не намекну. Ни взглядом не одобрю.

Я был противен сам себе, презирал себя за слабость, но не был готов ее отпустить. Только не помогая ей в этом. Если она сама решится, я постараюсь - заранее зная утопичность своих попыток - принять это и сделать все, чтобы она была счастлива. И даже попробую с этим жить. Но уничтожить все собственными руками - нет. На это я был не способен. Прости меня, Белла. Я не смогу… 

И когда Чарли приложился губами к макушке головы Беллы, погладив ее по волосам, я обернулся и мысленно пообещал ему: Я привезу ее обратно, Чарли.