Отпуск перед Затмением

18. Сон

Вглядываясь в океан и линию горизонта - еле различимую от того, что небо и морская вода были почти одного цвета - я думал о Рене. Думал о том, что она оказалась совсем не такой, какой я нарисовал ее себе по той скудной информации, которая у меня была до этого дня, о том, что ее беспечность и легкость в восприятии окружающего мира были крайне любопытными. Мне не приходилось встречать таких людей, ее сознание очень привлекало меня и заставляло наблюдать за ней пристальнее, чем обычно. До встречи с Беллой я вообще мало интересовался людьми, считая их неинтересными и очень похожими друг на друга, переживающими из-за одних и тех же проблем, желающими для себя трафаретного будущего, мечтающими о благах "под копирку". Белла оказалась едва ли не первой, кто пробудил во мне любопытство, почти единственной, кого мне захотелось узнать поближе, в чью голову я стремился залезть и выяснить, как устроено ее - такое индивидуальное - сознание. Но именно это и было мне не дано.

Мог ли я думать, что Белла станет мне чуть понятнее в тот момент, когда я познакомлюсь с ее матерью? Ее разум не был закрыт для меня, и он был совершенно уникален.

Я вернулся мыслями к прошедшей ночи, и к тому, что еще мне удалось открыть для себя только благодаря Рене. Теперь я знаю, что могу видеть сны. Не свои, конечно, потому как это были бы лишь сны наяву. Не имея возможности заснуть, я не мог и видеть снов. Никаких. Ни черно-белых, ни цветных, ни кратких, ни многосерийных, ни даже ночных кошмаров. И от этого я был защищен своей вампирской сущностью.

И вот прошлой ночью я наблюдал за Рене - пока она засыпала - посредством ее мыслей. Но в них не было ничего нового. Она продолжала бурно радоваться приезду Беллы. И прокручивала в памяти моменты своего приготовления к ее визиту: как она бегала по дому, пытаясь ради Беллы сделать его уютнее, наводя порядок, раз за разом переставляя предметы интерьера, раскладывая и вновь убирая какие-то вещи. Затем она заново пережила минуты ожидания в аэропорте. Я ощутил ее радость в момент, когда она увидела нас, неспешно идущих по проходу аэровокзала позади оживленной группы европейских туристов. Но даже среди людского потока она сумела разглядеть Беллу и с волнением ждала той секунды, когда сможет заключить ее в объятия. Ее нетерпение было сродни ожиданию маленького ребенка, когда он в предвкушении подарков или покупок. Она разве что не подпрыгивала на месте. И для нее это состояние было совершенно обычным. Подобным образом она вела себя почти всегда.

Заново пережив момент воссоединения с дочерью, Рене по шагам проследовала весь наш путь до дома, все взгляды, которые она бросала на меня в зеркало заднего вида, все ее мысли о Белле и обо мне, все то, что я уже видел и слышал, с небольшими аналитическими зарисовками.

Все это время я смотрел на Беллу и видел ее влюбленными глазами матери. Видел, как она повзрослела, и в тайне надеялся, что Рене не догадается сообщить об этом самой Белле, иначе мне грозит очередной малоприятный разговор о ее преждевременном старении и необходимости поторопиться с обращением. Видел, как она изменилась. Видел, что она больше не нуждается ни в заботе, которую - по сути - от Рене никогда и не получала, ни в поддержке, которая раньше все же была ей необходима - из-за отсутствия подруг, ни в ее советах. Но что особенно поражало - ее мать не тяготилась этим. Она принимала это как данность, как факт, без сожаления о том, что ею что-то упущено, что она перестала быть нужной собственному ребенку. Я задавался вопросом: почему так. Но единственный ответ, который показался мне логичным - это что, несмотря на разговоры Рене о возвращении Беллы в их с Филом семью, на самом деле, она не так уж и желала этого. Потому что хорошей матерью она никогда не была и вряд ли уже станет. Их отношения с Беллой всегда были очень близкими, гораздо ближе, чем у многих родителей со своими детьми, и уж точно ближе, что у Беллы с ее отцом, но это были отношения, скорее, двух подруг, чем матери и дочери. И Рене без горечи признавала, что с Чарли Белле наверняка намного спокойнее и надежнее.

Да и сейчас главным в жизни Рене был Фил, ее муж. И она уже с трудом могла себе представить их совместную жизнь втроем. Это бы нарушило и их идиллию с мужем, и Белле снова было бы неловко.

По мере этих ее размышлений звонкий голос Рене все угасал, пока окончательно не стих. На некоторое время в доме стало еще тише. Я понял, что она заснула. И собирался было покинуть ее частоту, как вдруг оказался посреди монохромной картинки. Сюрреалистичной, но в то же время казавшейся такой реальной.

Я нахожусь в лесу, на небольшой рощице с редко посаженными деревьями с негустой кроной. Основной фон у картинки серый: свинцовое небо, угольная земля, грифельные стволы деревьев, и лишь листья на этих деревьях цвета кораллов. И хоть их совсем немного, они очень крупные, больше похожи на кленовые - такие яркие пятна в океане серости. Я не могу разобрать, что это за деревья. Я даже не могу понять, как я здесь очутился. Меня одолевают очень странные ощущения. Ведь я точно знаю, что лежу в кровати в гостевой спальне дома Дуайеров, обнимая Беллу. Продолжая гадать, где я и как здесь оказался, я двигаюсь вперед. От одного дерева к другому, по тропе, пролегающей посредине рощи. И буквально через несколько шагов я выхожу на поляну, окруженную такими же деревьями, а в центре ее - карусель. Я видел такие в парке аттракционов: цветная, яркая с разнокалиберными лошадками, расположенными в несколько рядов, которые, двигаясь вверх и вниз, бегут по кругу. Этот аттракцион очень любим детьми. Каждый раз у его входа можно наблюдать длинные очереди. Но сейчас он почти пуст. Лишь на нескольких лошадях восседают наездники. И несмотря на то, что карусель находится на достаточно близком от меня расстоянии, я не могу разобрать их лиц. И это беспокоит меня, ведь обычно я могу видеть гораздо дальше, поэтому продолжаю идти. Приблизившись к карусели, я вдруг осознаю, что все эти наездницы - это один человек. Рене. Всех возрастов. Совсем маленькая Рене, едва умеющая ходить, Рене-школьница, Рене-старшеклассница, Рене-студентка, Рене-невеста, беременная Рене… Всего их тринадцать. И все они беспечно счастливы. Весело смеются, дурачатся, ловят солнечных зайчиков и даже кидаются друг в друга бумажными аистами. Их радость очень заразительна.