Отпуск перед Затмением

21. Морская симфония

В угасающем свете дня море встретило нас бурным волнением. Воды его были окрашены в разные оттенки серого цвета: жемчужно-серое у берега, загадочное серо-зеленое в середине и манящее серо-синее ближе к горизонту. Там же, далеко-далеко, на той идеально прямой линии, где небо касается воды в приветственном жесте, где обе стихии тянутся в прощальное поцелуе к исчезающему солнцу, виднелась белоснежная яхта. На борту ее алыми объемными буквами была выведена - я едва разглядел ее из-за огромного расстояния между нами - надпись "Bellissima". Я перевел взгляд на ту, чью руку крепко сжимал в своей. Bellissima Белла. Она потянула меня ближе к воде. Я тихо засмеялся над ее нетерпением.

Видимо, атмосфера этого вечера не оставила равнодушной и мою, всегда такую спокойную и чересчур серьезную девушку. Сколько в ее матери было дурачества, ребячества, импульсивности и беззаботности, столько же в моей Белле мудрости, глубокомыслия, степенности и даже строгости. Но сегодня она была не той, какой я привык видеть ее в Форксе, в знакомой обстановке в доме Чарли или в коридорах и классах школы, или за рулем ее старенького Шевроле. Она стала не просто открытой, а раскованной, исчезли зажатость и смущение, что пылало на ее лице почти постоянно. И достаточно было простого взгляда, чтобы заставить ее вспыхнуть ярким румянцем. И причиной тому была Рене. Только она. Очаровала и заразила своей неуемной жаждой веселья, своей непритворной радостью, своим позитивом. Нас обоих. Втянула в водоворот легкомысленного наслаждения моментом, и заставила на время забыть обо всем.

- Подожди, - негромко позвал я. - Не можем же мы идти в воду прямо так, в обуви. Нужно ее снять и закатать джинсы. В мокрой одежде ты замерзнешь.

Ничего не ответив, она расшнуровала кроссовки. Со своей одеждой и обувью я справился гораздо быстрее, сложил ее в заранее припасенный пакет и протянул руку, чтобы убрать в него и ее кроссовки, но она меня опередила. Схватила их за перевязанные шнурки и чуть отскочила в сторону, проявляя свою обычную упрямую самостоятельность. А в данном случае еще и пробудившуюся игривость. Пораженный переменами в своей девушке и пребывая в легком нокдауне от ее проворства, я даже не возражал.

- А ты? - спросила она, указав на мои ноги. - Зачем закатал брюки? Тоже боишься замерзнуть?

- Я не замерзну. Просто не люблю быть мокрым.

- Тебе неприятно? - настаивала она на более полном ответе.

- Это не физическая неприязнь, - после короткой паузы, чуть подумав над своими ощущениями, ответил я. - Не знаю, как получше это объяснить… Быть мокрым или, например, грязным - это… некомфортно как-то, неуютно…

Она понимающе кивнула. - Это как стрелка на ненавистных колготках. Вроде и не мешает, а чувствуешь себя ужасно.

Услышав, как она со знанием дела рассуждает о колготках, я невольно расхохотался. У меня было ощущение дежавю. Всего несколько дней назад своим мини-монологом о косметических средствах меня шокировал Джаспер, теперь вот Белла… Сначала она смотрела на меня недоумевающе, но уже через секунду подхватила мой смех. Мы смеялись весело и беззаботно. Как дети. Сгибаясь пополам и похлопывая себя по коленям. До слез у одного из нас. Вроде и не было никакой причины для нашего веселья, но мы продолжали хохотать. Снимая напряжение, перечеркивая все недавние неприятности, просто радуясь этому дню.

Устав от безудержного смеха, Белла в изнеможении оперлась на меня. 

- Куда пойдем? - сквозь слезы спросила она.

- Можем махнуть в Калифорнию. Хочешь в Лос-Анжелес? - подтолкнув ее плечом, задал я ответный вопрос.

- А успеем?

- Да запросто! Расстояние всего каких-то две тысячи миль. К утру непременно вернемся, - пообещал я.

Она засмеялась и, вложив свою ладонь в мою, повела меня вдоль берега. Некоторое время мы молча брели по песку, зарываясь в него пальцами ног. Днем из окна песчинки казались золотистыми, впитав в себя лучи солнца и отражая его тепло, мерцали переливающимся перламутровым блеском. Сейчас, в сумерках, рыхлая поверхность под нами была серой, как и все вокруг.

Усиливающийся ветер поднял на море волны, и они, одна за другой, стали накатывать на берег, подбираясь к нам с каждым следующим гребнем все ближе и ближе. Не дожидаясь, пока океан доберется до нас, затопив собой разделяющее нас пространство, мы, не размыкая рук, и все так же безмолвно, шагнули ему навстречу. И воды океана радостно приняли нас в свои ласковые объятия. Мы продолжали идти вдоль берега по самой кромке, а волны, шурша густой пеной, подкрадывались к нам, мягко обволакивая наши босые ступни и, разлившись вокруг, ускользали обратно.

Белла была заворожена этим сумеречным океаном. Она играла с волнами - то отбегая от них, не позволяя им поглотить себя, то преследуя в их стыдливом отступлении. Резво отпрыгнув от одной волны, она замирала, и тут же ее настигала вторая, более мощная, заковывая в свой жидкий плен и намереваясь утащить за собой в подводное царство. Но я был начеку.

Теперь песок под ногами был не рыхлым, вода отполировала его поверхность, он стал плотным, однородным, глянцевым. И шагать по нему стало проще.

Ветер дул все сильнее. Волны становились все выше. Они уже не безобидно заигрывали с нами, а грозно накатывали и с шумом разливались по песчаному берегу, окатив нас фонтаном прохладных брызг. Я видел, как вздрагивала Белла каждый раз при соприкосновении морской воды с ее кожей. Достав из пакета свой свитер, я закутал ее в него, и она одарила меня теплом благодарного взгляда. Я встал позади нее и, обвив руками дрожащую - несмотря на то, что воздух был отнюдь не холодным - фигурку, прижал ее к себе. Она прислонилась ко мне спиной и затихла. Так мы и стояли долго-долго, наблюдая за тем, как окончательно исчезает за горизонтом солнце, как тускнеет яркая полоса, окрасившая видимый край океана в невероятное многоцветье. Считали взглядом вторгающиеся на берег многоликие волны. Они были разными по высоте и своей мощи, потому казались похожими то на белых мышей, выстроившихся в ряд и бегущих в нашу сторону, то на стадо барашков, стремящихся на зеленую лужайку, то на стремительно несущуюся упряжку белогривых лошадей… Но добежав до нас, все они скидывали свою шкурку и та превращалась в густую, мягкую пену с веселыми пузырьками, которые, лопаясь, приятно шипели.