Отпуск перед Затмением

26. Sous le pont Mirabeau

Мелодия будильника Рене застала нас обоих за просмотром очередного, сформированного ее бурной фантазией, сна.

На этот раз она была вместе с Филом. Сначала они стояли у подножия Эйфелевой башни, и Рене тянула своего упирающегося мужа к одному из входов - кажется, к южному. Она уговаривала его подняться на самый верх, но он отказывался. Сперва наотрез, но после того, как жена применила парочку типично женских приемчиков, действовавших безотказно в большинстве случаев, уже не был так непреклонен. Но вот убедить себя в том, что восхождение на нее нужно совершить непременно пешком - а это, ни много, ни мало, 1792 ступеньки! - он не позволил. А Рене особо и не старалась, благоразумно решив, что если начнет давить, то ей придется идти одной.

Когда они поднимались в лифте на второй уровень, Рене вертела головой во все стороны, перебегая от одной его стеклянной стенки к другой - благо, это происходило во сне, поэтому, кроме них, в кабинке никого не было, иначе они стояли бы, окруженные со всех сторон плотным кольцом из таких же любителей достопримечательностей - в стремлении ничего не упустить. Фил тем временем всем телом жался в угол, вцепившись в перила обеими руками и то и дело закрывая глаза. По всей видимости, он страдал батеофобией*. Симптомы болезни с каждым следующим метром проявлялись все отчетливей, и достигли своего пика, когда нужно было выходить из лифта на последней платформе. Рене буквально вытащила его из укрытия и вытолкала наружу. Было похоже, что страдания мужа не особо беспокоили миссис Дуайер. Возможно, и тут дело было в том, что они были ненастоящими, а все это происходило во сне. В ее сне, в котором исполнялась давняя - еще с того времени, как она загорелась идеей выучить французский язык - мечта посетить Париж и его металлическую гордость.

Рене была совершенно зачарована открывшимся перед ней пейзажем. С высоты птичьего полета Париж был прекрасен. Впрочем, как и с любой другой высоты.

Забывая дышать, она разглядывала Марсово поле, наслаждалась блеском купола Дома Инвалидов, восхищенно вздыхала над фонтанами перед Йенским мостом. Радостно махала рукой невидимым ей зевакам на высотке Монпарнас и пассажирам городских корабликов, чинно проплывающих по Сене в сторону Лувра и обратно. А узнав очертания окруженного туманной дымкой Сакре-Кера, по-детски завизжала и ткнула в него пальцем, указывая на него Филу. Тот уже успел излечиться от своего недавнего недуга и так же счастливо улыбался ей - и мне, раз уж я смотрел на все глазами его жены - в ответ. Подойдя ближе, он обнял ее, и даже мне передалось то тепло, которое волной прокатилось по всему телу Рене. Так они стояли некоторое время, согревая друг друга и частично укрывая от порывов холодного осеннего ветра.

За эти несколько минут я весь будто пропитался счастьем, которое излучала Рене. Оно было таким реальным, даже рельефным, хоть я и понимал, что все это я вижу во сне. Ее настолько искренняя - и явно ответная - любовь к мужу восхищала и покоряла. И все остальные черты ее характера, включая неподобающую возрасту инфантильность, и излишне легкое отношение к жизни, меркли перед этим настоящим чувством. Такая, на первый взгляд, поверхностная личность, как Рене, способна так глубоко любить.

Потом Рене повернулась в объятиях мужа и, прислонившись к нему спиной, указала ему на четвертый по счету - если считать влево от башни - мост** неяркого зеленого цвета. Я знал, что это за место.

- Мирабо, - негромко, с торжественными нотками в голосе, сказала хозяйка сна.

Я не мог видеть Фила, потому что Рене стояла к нему спиной, но я почувствовал, что он кивнул. И не успел я подумать, что последует за этим, как раздался тихий, но отчетливый голос Рене.

Sous le pont Mirabeau coule la Seine
Et nos amours faut-il qu'il m'en souvienne
La joie venait toujours après la peine

...

Под мостом Мирабо тихо катится Сена
И уносит любовь. Лишь одно неизменно
Вслед за горем веселье придет непременно

Пробил час наступает ночь
Я стою дни уходят прочь

И в ладони ладонь мы замрем над волнами
И под мост наших рук
Будут плыть перед нами
Равнодушные волны мерцая огнями

Пробил час наступает ночь
Я стою дни уходят прочь

Уплывает любовь как текучие воды
Уплывает любовь
Как медлительны годы
Как пылает надежда в минуту невзгоды
...

Vienne la nuit sonne l'heure
Les jours s'en vont je demeure

Последнюю фразу Рене говорила дрожащим голосом, а картинка перед моими глазами поплыла - из-за того, что глаза матери Беллы наполнились слезами. В моей голове звучало продолжение стихотворения, которое очень любила Эсме - в привязанности к Аполлинеру наши мамы были удивительно похожи - и часто читала его вслух. Французский Эсме был значительно лучше того, которым владела Рене, произношение ею звуков "эр" и "эн" были чисто английскими, но чувственность и выразительность проникали до глубины души и не могли оставить равнодушными никого, кто бы ее сейчас слышал.

Поэтому я не удивился, когда после недолгой паузы зазвучал хриплый и взволнованный голос Фила.

Вновь часов и недель повторяется смена…
Не вернется любовь.
Лишь одно неизменно -
Под мостом Мирабо тихо катится Сена…

Пробил час. Наступает ночь.
Я стою. Дни уходят прочь.

И Фил произносил строки, которые были почти ровесниками мне, так уверенно и "смотрелся" с ними так гармонично, что напрочь развеял сомнения в том, действительно ли он может наизусть знать стихи французских поэтов или же любовь к поэзии была насильно привита ему желаниями жены. Как бы то ни было, но подсмотренное мною свидание двух любящих людей на высоте свыше трехсот метров было поэтичным само по себе, а прозвучавшие французские рифмы добавили ему и яркий, и до слез трогательный, и неуловимо интимный штрих.