Отпуск перед Затмением

28. Подслушанный разговор

За завтраком я был крайне молчалив. Потому что истратил весь запас воздуха в своих легких на предписанный этикетом обмен приветствиями с Рене, как только вошел в столовую. К сожалению, она не ограничилась одним только пожеланием доброго утра, а проявила похвальное - в любом другом случае - радушие, поинтересовавшись, выспался ли я и насколько сладкие видел сны. Воспитание и наказы Эсме не позволили мне проявить неуважение и отвечать ей односложно, в результате чего я вынужден был онеметь до окончания трапезы. Или хотя бы до того момента, как мы съедим всю эту дурнопахнущую - я почуял это еще наверху - стряпню. И, не имея возможности участвовать в беседе, я, тоскливо орудуя столовыми приборами, переключился на ту, что одним своим присутствием делала меня счастливым. Даже учитывая столь неприятное для меня времяпрепровождение за поглощением сомнительного на вид омлета.

Несмотря на ранее утро - Рене хотела продлить время общения с дочерью до ее отъезда и не согласилась делить ее с Морфеем, - солнце светило очень ярко, и лишь небольшой полукруг стола находился в тени. Именно сюда и посадила меня Белла, чтобы на меня не попадал свет, льющийся из окна. Сама же она села напротив, и все время, пока она ела, я любовался тем, как шаловливые солнечные лучи бесцеремонно заигрывают с ее волосами, зажигая их огненным блеском и перекрашивая в медный цвет. Не отводя восхищенного взгляда, смотрел, как сияет на солнце ее бледная - почти такая же, как у нас - кожа. Как из-за моего пристального внимания ее нежные щечки покрываются застенчивым румянцем. Как на них появляются трогательные ямочки, когда она улыбается своей маме. Как при разговоре она склоняет голову на бок или, подбирая слова, потирает кончик носа.

Я мог смотреть на нее часами. Да что там? Я и смотрел на нее часами, ночи напролет, и каждую секунду, когда только мог себе это позволить - когда за нами не следил бдительный Чарли Свон.

Когда мы закончили есть, я вызвался налить всем кофе, чтобы добавить себе побольше воды. Она бы не такой противной, как кисло-горький вкус жаренных кофейных зерен.

А еще через полчаса мать и дочь отправились на утренний променад по береговой линии. Белла предложила маме пойти в сторону, противоположную той, в которую вчера ходили мы с ней. И я смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду. Достаточно долгое время я слышал, о чем они говорят, потом еще пытался последить за ними по мыслям Рене, но вскоре исчезли и они. А я принялся убирать со стола. На этот раз это было прямым поручением шеф-повара. Ну разве я мог ей отказать?

За несколько секунд разобравшись с посудой и загрузив ее в посудомойку, я мысленно вернулся к подслушанному мною началу разговора Беллы с матерью. Он меня очень обеспокоил.

Оба этих дня я переживал из-за не поддающейся пониманию интуиции Рене, дергался из-за мелькающих в ее сознании точечных мыслей, разящих в самую суть, но она так быстро перескакивала с одной на другую, что я облегченно вздыхал. До следующей вспышки проницательности. И вот теперь все ее сомнения, накопленные намеки и наблюдения материализовались в слова.

Когда они уходили, я обратил внимание на то, что Рене была непривычно тихой, даже какой-то смущенной. Заметил ее странно бегающие глаза, неуверенность, и она постоянно повторяла про себя: "Спросить, не спросить… Спросить, не спросить…"

Видно было, что ее что-то мучает, и что неспроста она настаивала на том, чтобы они с Беллой отправились гулять без сопровождения, но ее мысли были так заняты проблемой выбора, - озвучивать ли перед дочерью то, что ее беспокоит или нет, - что ни о чем другом она думать не могла, и я не сумел узнать, что же это было.

Поэтому напряженно вслушивался в звуки за окном, чтобы не пропустить момента, когда она заговорит о своей тревоге или если она заговорит.

Но сначала они шли по асфальтированной дорожке вдоль пляжа в полном молчании, с каждым шагом все больше удаляясь от меня. Потом, видимо, желая нарушить тишину, Белла стала расспрашивать маму о Филе и его новой работе. Рене сразу воодушевилась и с увлечением начала делиться с собеседницей успехами своего мужа на посту тренера школьной команды по бейсболу. Поведала о невыгодных условиях контракта игрока - о тяжелом графике тренировок, о многочисленных разъездах и частых травмах, - из-за которых они пришли к обоюдному решению, что ему стоит завершить профессиональную карьеру. Место школьного тренера ему предложили сразу, поэтому все сложилось удачно. И на тренерском поприще Фил добивается куда более серьезных успехов, чем в любом из своих клубов. Так что он счастлив, а вместе с ним счастлива и его жена. Тем более, что теперь им не приходится колесить по всей стране.

Закончив говорить о Филе, они снова на какое-то время замолчали, продолжая двигаться вдоль побережья. И лишь уведя дочь далеко от дома - будто знала, что я могу ее подслушать - Рене робким голосом позвала.

- Белла…

- Что, мам? - голос любимой был спокоен.

- Я волнуюсь... - после глубокого вздоха начала Рене, наконец решившись.

Я замер и перестал дышать - чтобы не упустить ни звука, ни вздоха, ни шороха одежды. Все это помогало мне представлять общую картину их разговора. Потому что увидеть ее в голове Рене я не мог - там был лишь серый шершавый асфальт и потрепанные босоножки. Видимо, миссис Дуайер смотрела себе под ноги, не осмеливаясь взглянуть на дочь.