Отпуск в аду или Академия неидеальных

Глава 1. Ретрит за 9 999 рублей

Аня не помнила, когда в последний раз спала больше четырёх часов.

Она не драматизировала — просто констатировала факт, как диагноз. Каждую ночь она смотрела на красные цифры будильника: 02:47, 03:15, 04:03 — и понимала, что её тело давно живёт отдельно от неё. Оно ходит, готовит завтрак, проверяет дневник сына, отвечает на рабочие письма, а она сама где-то там, за стеклом, как рыба в аквариуме. Смотрит на мир мутными глазами, но не может достучаться.

Сегодня был особенно тяжёлый день. С самого утра всё шло не так.

— Мам, а почему у жирафа шея длинная? — спросил Миша, жуя бутерброд с маслом. Масло тут же оказалось у него на щеке, на лбу, на пижаме. Аня машинально потянулась салфеткой, но рука замерла на полпути — сил не было даже на это.

— Потому что, — она наливала себе четвёртую чашку кофе, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло, но не приносит бодрости, — ему нужно было дотягиваться до листьев. Ешь аккуратно.

— А если бы у меня была длинная шея, я бы доставал чипсы с верхней полки?

— Ты бы не пролез в дверь.

— А если дверь тоже длинная?

Аня вздохнула. Внутри, где-то в груди, заныло — тупая, знакомая боль. Восемь лет — это возраст бесконечных «почему» и «а если». Она любила сына. Безумно, до зубного скрежета, до желания завыть в голос. Именно поэтому она ненавидела себя за то, что иногда хотела, чтобы он просто замолчал. Хотя бы на десять минут. Хотя бы на пять.

Какая же ты мать, если мечтаешь о тишине? — спросил внутренний голос. Голос её собственной матери, голос общества, голос той Ани, которая всегда должна быть идеальной.

— Миш, собери рюкзак, мы опаздываем.

— Я не хочу в школу.

— Я тоже не хочу на работу. Но мы идём.

Это была их стандартная утренняя дуэль. Кто кого переупрямит. Аня обычно проигрывала, потому что у неё не было времени на долгие переговоры — только на короткие, рубленые фразы, которые она бросала на бегу. Она запихнула в рот полбутерброда, прожевала не чувствуя вкуса, схватила два пакета — один с Мишиными сменными вещами, другой с её ноутбуком — и на автомате проверила, на месте ли зарядка, ключи, телефон.

Телефон. Ага, вот он, валяется на диване, придавленный котом. Экран засветился — три уведомления от «Женского круга силы». Ленка, подруга из прошлой жизни, которая всё ещё верила, что Аню можно спасти. «Женская энергия», «расклады Таро», «всё, что ни делается, к лучшему». Аня верила только в то, что если она сейчас не выйдет из дома, то опоздает на планерку, и начальник снова скажет своим голосом, похожим на скрежет металла: «Анна Сергеевна, вы нас подводите».

— Мам, а кот написал в твою книжку.

Аня замерла. Сердце на секунду остановилось, потом забилось чаще, как будто пыталось догнать упущенное время.

— Что?

— Ну, в ту, где ты пишешь цифры. Рыжик сел на неё и написал.

Она медленно повернулась к журнальному столику. Органайзер — её священная реликвия, её второй скелет, куда она записывала всё: дни рождения, родительские собрания, сроки сдачи отчётов, напоминание купить средство от блох для того же Рыжика — лежал на боку. Страницы были раскрыты на неделе, которая и так трещала по швам. Кот, рыжий наглый ублюдок с мордой серийного преступника, восседал на подлокотнике дивана и смотрел на неё с выражением «и что ты сделаешь?».

Аня подошла. Понюхала. Запах был резким, кислым, въедливым — как её собственная усталость. Да, кот написал. Прямо на страницу с планом на неделю. Расплылись записи, которые она выводила дрожащей от недосыпа рукой: «купить молоко», «отнести Мишу к стоматологу», «забрать заказ с ВБ». Теперь это было просто жёлтое пятно с разводами.

— Рыжик, — сказала она тихо, и голос её дрожал — не от злости, от бессилия, — я тебя убью.

Кот мявкнул, лениво потянулся и спрыгнул на пол, виляя хвостом.

— Мам, не убивай кота, он живой, — серьёзно заметил Миша. В его голосе было столько искренней тревоги, что Аня почувствовала себя чудовищем.

— Я не убью. Я его просто… вышлю в другую комнату.

Она вырвала испорченную страницу. Бумага затрещала, оставляя рваные края. Аня сжала её в кулаке, понесла в мусорку. На кухне чайник закипел и выключился, напоминая, что она так и не выпила тот самый четвёртый кофе — уже холодный, горький, непригодный. Руки дрожали. Она посмотрела на себя в зеркало над раковиной.

Тридцать четыре года. Тёмные круги под глазами — не те, которые скрывает тональный крем, а глубокие, фиолетовые, как синяки. Волосы в пучке, торчат во все стороны, седина уже пробивается у висков. На футболке — пятно от вчерашнего борща. Она выглядела так, будто её поезд переехал, а потом проехался задним ходом. И никто не остановился, чтобы помочь.

Я не помню, когда последний раз спала, — подумала она. Не как жалоба — как констатация факта. Как приговор.

Год назад она развелась с мужем. Нет, он не пил, не бил, не изменял (или изменял, но она не хотела знать). Он просто устал. Сказал: «Ты вечно занята, вечно уставшая, с тобой невозможно разговаривать». Аня тогда подумала: а кто мне поможет? Она работала на двух работах, тащила дом, ребёнка, кота, его бесконечные танчики и пиво после работы. А он устал. Виноватой оказалась она. Потому что женщина должна быть «энергичной», «улыбчивой», «поддерживающей», «секс-богиней по совместительству». Аня не была ни тем, ни другим, ни третьим.

Она была просто очень уставшей. До костей. До внутренней дрожи. До желания лечь и не вставать.

— Мам, ну мы идём? — Миша стоял в дверях, уже в куртке, но шнурки не завязаны. Один шнурок был засунут в ботинок, второй болтался, как плеть. Он смотрел на неё с надеждой и нетерпением — так смотрят на человека, который может всё. А она не могла ничего.

— Идём.

Она завязала шнурки на корточках, чувствуя, как затекает спина. Нашарила в кармане маску — теперь везде таскаешь, хотя ковид вроде кончился, а привычка осталась, как страх. Ключи, телефон. Телефон снова пиликнул. Ленка прислала голосовое.