Отравленный дом

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мышьяк собирал публику лучше любого тенора. Прайд знал это не из тщеславия, а из опыта. На его сентябрьскую лекцию о желудочных кислотах пришло одиннадцать человек, и четверо из них спали — честно и глубоко, как умеют спать только коронеры после обеда. Сегодня в программе стояло слово «яды», и Обществу судебной медицины пришлось занимать стулья у географов этажом ниже. Амфитеатр набился до карнизов: студенты-медики на верхних скамьях, репортёры с блокнотами вдоль прохода, два священника, отставной судья, дюжина дам с театральными биноклями. Отравления вообще привлекали дам, и Прайд давно перестал делать вид, что его это удивляет. Яд — единственное оружие, которым убивают, не повышая голоса и не выходя из гостиной.

Над демонстрационным столом горели электрические лампы. Прошлой зимой Прайд выбил их у совета Общества, доказав с карандашом в руке, что газовый рожок коптит стекло и красит любой осадок в желтушный цвет. Под электричеством реактивы имели тот цвет, какой имели, и никакой другой. В коридорах, впрочем, по-прежнему шипел газ, и это его устраивало: публика приходила из старого света в новый, и такой контраст был полезен для внимания.

К столу он вышел без перчаток. В приличных домах Кенсингтона и Мэйфера он прятал руки — бурые пятна от реактивов въелись в кожу у ногтей навсегда, никакая пемза их не брала, — но здесь выкладывал ладони на дубовую столешницу, как раскладывают инструменты. Здесь пятна были его верительными грамотами. Другие предъявляли фамилию, герб, дядюшку в министерстве, Прайд предъявлял руки.

— Джентльмены и дамы, — сказал он, дождавшись тишины. — Прежде чем мы начнём, я попрошу вас об одолжении. Вообразите обед.

Зал вежливо зашевелился.

— Воскресный обед в хорошем доме. Баранина, картофель, пудинг. За столом — семья: люди, которые знают друг друга двадцать лет и любят, скажем, лет десять из этих двадцати. — Смешок прошёл по верхним скамьям; Прайд не улыбнулся. Иронию он всегда отпускал с каменным лицом — так она дольше работала. — На столе сахарница. Вот такая.

Хиггс, его ассистент, поставил перед ним фаянсовую сахарницу, обыкновенную до зевоты. Прайд снял крышку, взял щепоть белого порошка и поднял её к свету.

— Что это? Отвечу за вас: вы не знаете. Не знают хозяйка и кухарка, как не знает и тот из сидящих за столом, кому этот вопрос скоро будет безразличен, потому что порошок предназначен ему. На вид — сахар. На вкус, если растворить в чае, — ничто. Ни горечи, ни запаха, ни осадка. Треть грана белого мышьяка в чашке чаю неразличима для языка, джентльмены. Язык — плохой химик. Полвека назад язык был единственным химиком, которого допрашивал суд, и потому полвека назад этот порошок работал безнаказанно.

Прайд ссыпал щепоть в стакан с водой, поболтал, поднял стакан. Вода как вода.

— А теперь я покажу вам, чем язык отличается от науки.

Дальше шла работа, которую он любил больше всего на свете, — больше похвал, больше денег, которых, впрочем, и не было. Колба с цинком, разведённая серная кислота, ровное кипение пузырьков; испытуемый раствор — тонкой струйкой внутрь; газ, идущий по трубке тугоплавкого стекла; горелка под трубкой. Зал притих так, что стало слышно, как пузырьки лопаются о стекло. Прайд поднёс к пламени холодное фарфоровое блюдце — и на белой глазури начало проступать пятно. Сначала тень, потом дымчатая серость, потом плотное, буроватое, отливающее металлом зеркало.

— Аппарат Марша, — сказал Прайд в тишину. — Шестьдесят лет на службе. Чувствительность — до сотой доли грана. Ваш обед, джентльмены. Вернее, то, что от него останется в протоколе.

Он передал блюдце Хиггсу, и оно поплыло вдоль первого ряда — дамы наклонялись к нему, как к младенцу.

— Заметьте: зеркало нам даёт не только мышьяк. Сурьма даёт такое же. Различить их просто: мышьяковый налёт растворяется в хлорной извести, сурьмяный — нет. Сурьма упряма. Запомните это слово, оно нам ещё понадобится. — Он выдержал паузу ровно в один такт. — Сурьма, джентльмены, — яд ленивых и терпеливых. Рвотный камень или виннокислая сурьма, продаётся любому конюху для лошадиных желудков. В воде растворяется без остатка. Вкуса не имеет вовсе — не «почти», как мышьяк, а вовсе. Малыми дозами она даёт картину, которую девять врачей из десяти назовут нервным расстройством: рвоты, слабость, истощение. Женщине с такой картиной пропишут покой или лечение на водах. Большой дозой сурьма убивает за трое суток, и все трое суток человек в сознании.

В зале кто-то из дам опустила бинокль.

Он перешёл к делам — к тем трём китам, на которых стояла всякая публичная лекция о ядах, и он знал цену этой обязательной программе, как тенор знает цену арии, без которой не отпустят со сцены.

— Пятьдесят шестой год, множественные отравления стрихнином. Уильям Палмер из Раджли, врач, игрок и должник, убивавший давших ему в долг. Знаменитейший процесс века — и знаменитейший провал моей науки: профессор Тейлор не нашёл в теле ни грана стрихнина. Палмера повесили — на клинической картине, на долгах, на страховых полисах, на том, что присяжные прочитали у него на лице. Повесили, замечу, правильно, но не наукой. Потому что в пятьдесят шестом химия была подмастерьем, которого пустили в дом с чёрного хода и велели не наследить.

Он загнул один палец. Пятно у ногтя было особенно бурым, и он знал, что первый ряд его видит.

— Шестьдесят пятый, отравление сурьмой. Доктор Причард, Глазго. Месяцы, джентльмены, — он травил жену месяцами, малыми дозами, при этом вёл дневник её угасания и записывал в нём слова о любви, которые я не стану цитировать при дамах не из деликатности, а из брезгливости. Врачи лечили её от гастрита. Когда она умерла, сурьму нашли во всех тканях — в печени, в почках, в волосах. Вот вам второе свойство этого яда: он терпелив и ждёт химика годами. Причарда повесили на глазах у ста тысяч человек, и это, к слову, последняя публичная казнь в Шотландии — эпоха умела ставить точки красиво.

Прайд загнул второй палец.