Отражение не смотрит в ответ

Отражение не смотрит в ответ

Максим купил квартиру на вторичке дёшево. Настолько дёшево, что даже риелтор не смог скрыть неловкость.

— Рыночная цена в два раза выше, — сказал Максим, глядя в договор. — В чём подвох?

— Выезд в спешке, — риелтор отвёл глаза. — Предыдущий собственник срочно уехал за границу.

— Так срочно, что продал квартиру за бесценок?

— У него были причины. — Риелтор зачем-то поправил галстук. — Вы берёте?

Максим взял. У него самого не было причин отказываться: однушка в центре, высокие потолки, свежий ремонт. Единственное, что напрягало — зеркало в прихожей. Старое, в массивной раме из тёмного дерева, с чуть мутноватым стеклом, во всю стену. Оно будто не вписывалось в современный ремонт, словно его забыли здесь специально.

— Можете снять, — бросил риелтор, подписывая документы. — Хозяин… предыдущий, то есть, не возражал бы.

Но Максим не снял. Руки не дошли. Сначала ремонт, потом работа, потом новая девушка Алина — всё крутилось, и зеркало висело себе, никому не мешая.

Первые две недели ничего не происходило.

Всё началось в пятницу.

Максим чистил зубы перед сном, машинально глядя в зеркало. Правая рука с щёткой двигалась вверх-вниз, глаза слипались — день был тяжёлый. И вдруг он заметил.

На долю секунды отражение не повторило движение. Оно продолжало стоять неподвижно, с пустым лицом, в то время как Максим уже дочищал второй ряд.

Он замер. Отражение тоже замерло — теперь уже синхронно. Щётка застыла у рта. В зеркале — то же самое.

— Померещилось, — сказал он голосом, полным фальшивой уверенности.

Он убрал щётку, выключил свет. Но в спальне долго не мог уснуть. Ему казалось, что из прихожей тянет холодом, хотя батареи работали исправно.

В субботу пришла Алина. Они заказали пиццу, смотрели сериал. Алина сидела на диване, листала телефон, иногда комментировала новости. Максим готовил чай и несколько раз проходил мимо зеркала.

В третий или четвёртый раз краем глаза он увидел то, отчего у него внутри всё оборвалось.

Отражение Алины стояло. Не сидело, как сама Алина, а стояло — выпрямившись, с опущенными руками, глядя прямо перед собой.

Максим резко обернулся. Алина сидела на том же месте, в той же позе. Он снова посмотрел в зеркало — теперь отражение Алины тоже сидело, идеально копируя оригинал.

— Ты чего? — подняла глаза Алина. — Выглядишь так, будто привидение увидел.

— Ничего. Показалось.

— Ты какой-то нервный в последнее время.

— Работа, — отмахнулся Максим.

Алина ушла в полночь. Максим не спал. Лежал в темноте и смотрел в сторону прихожей. Зеркала из спальни не было видно, но он знал — оно там. Ждёт.

Он включил ночник и просидел до двух, листая ленту. Потом всё-таки заснул — тяжёлым, липким сном без сновидений.

В воскресенье его разбудили шаги.

Крадущиеся, босые — кто-то ходил по прихожей, скрипя половицами. Максим схватил нож, который всегда держал под подушкой (привычка с первой съёмной квартиры). Выскочил в коридор — никого. Свет включился сам — лампочка моргнула и зажглась ровным белым светом.

И тогда он увидел.

В зеркале стоял он сам. Но не такой, каким был сейчас — растерянный, в трусах, с ножом в руке. Другой. Голова опущена, плечи ссутулены. На шее — красная полоса, как будто горло перерезали от уха до уха. Кровь не текла, она уже запеклась, тёмной коркой.

Максим хотел закричать, но голос пропал. Сзади, из спальни, донёсся Алин голос:

— Макс, ты чего? Включи свет.

Он обернулся. В спальне никого не было. Телефон молчал.

Когда он снова посмотрел в зеркало — а прошло всего две секунды, — отражение подняло голову.

У него было лицо Максима. То же самое. Но глаза — пустые, белые, как полированный мрамор. И на губах — улыбка. Не весёлая, не злая. Просто улыбка, которая не предвещала ничего хорошего.

— Ты кто? — прошептал Максим.

Отражение открыло рот. Внутри — чернота. Глубокий провал, в котором не было даже зубов. Из этой черноты потянуло холодом — не сквозняком, а вязким, живым, что касалось лица невидимыми пальцами. Холод скользнул по щекам, по шее, по рукам — везде, где было голое тело.

Максим выронил нож. Звук падения на кафель прозвучал неожиданно громко. Он отступил, нащупал дверную ручку и выскочил в подъезд — босиком, в трусах, с диким сердцем.

До утра просидел на лестничной клетке, прижавшись спиной к холодной стене. Никто не вышел. Никто не спросил, что случилось.

В понедельник он позвонил риелтору. Трубку не брали долго, потом всё-таки ответили.

— Что случилось с предыдущим хозяином? — спросил Максим без предисловий.

Молчание. Вздох.

— Его нашли мёртвым в ванной, — сказал риелтор глухо. — Полиция сказала — самоубийство. Вскрыл вены.

— А зеркало?

— Что — зеркало?

— В зеркале кто-то написал «Выходи». Кровью. Я знаю.

Риелтор долго молчал, потом спросил:

— Вы поэтому не вернулись? Соседка сверху звонила — говорит, дверь открыта, вы в трусах убежали.

— Вы не ответили.

— Я не знаю, что там было. Я просто продавал квартиру. Но знаете… — риелтор замялся. — Перед тем как подписать документы, он сказал мне странную фразу. Сказал: «Оно не любит, когда за ним не следят». Я не придал значения. Думал, шутит.

Максим повесил трубку.

Он не вернулся в ту квартиру. Снял комнату в общежитии на окраине — дешёвую, тесную, зато без зеркал. Точнее, одно зеркало всё же было — маленькое, над раковиной, пластиковое, мутное от времени. Максим заклеил его скотчем и газетой.

Он думал, что забудет. Что это был стресс, глюк, последствие недосыпа. Но через неделю, спускаясь в общую кухню, увидел своё отражение в старом трюмо в коридоре. Он прошёл мимо, взглянул мельком — и похолодел.

Отражение стояло не там, где нужно. Оно было смещено влево — на полкорпуса, и смотрело не на Максима, а куда-то в угол.

Максим подошёл ближе. Отражение медленно, очень медленно повернуло голову и уставилось прямо на него. Глаза были нормальными — не белыми, не чёрными. Но в них Максим прочитал терпение. Оно ждало.