Отсчёт. Нисхождение

(17)

– Догнала? – первое, что спросил Лар, как только мы с Росом вернулись к башне.

– Да, – только и смогла выдавить из себя.

– Убила?

Вопрос прозвучал так буднично, словно я вышла за свежей буханкой хлеба. Он ударил меня плетью, но винить Лара за такой тон не могла – в Шёпоте иначе и не было. Я и сама отмечала, что ребята будто бы цеплялись за любое спокойствие и поддерживали друг друга. Никто не акцентировал внимания на том, что совершалось по приказу Лиги; на что приходилось идти, чтобы прокормить себя и тех, кого считали семьёй.

Если постоянно думать о том, что делаешь в Лиге, недалеко до того, чтобы наложить на себя руки. При наличии совести и хотя бы крупиц человечности, разумеется. А во мне было и то, и другое, и Рюдзин незадолго до этого задания подцепил что-то внутри, вытащил на поверхность и заставил смотреть в темноту провала, где раньше лежало это «что-то».

Хотелось броситься в ледяную бурную реку, вроде той, что нам попалась во время путешествия с Таши. Тогда меня поймали на слабо, и я визжала, удивлялась своей храбрости, ругала себя за дурость, но после… после Таши завернул меня в тёплое одеяло и перебирал мокрые волосы, а я – чувствовала себя живой.

А здесь – нет. Хотя в реке – побывала. Были и храбрость, которой можно только подивиться, и дурость, за которую надо бы себя отругать…

– Как ты думаешь, что я сделала? – огрызнулась, но тут же пожалела об этом.

Легче не стало.

Из-за меня пришлось задержаться, и в обратный путь тронулись мы не сразу. Лар сумел извлечь из плеча наконечник болта – оказалось, ему не впервой встречаться с такими ранениями. Пока я приходила в себя и пыталась не смотреть на рабыню лишний раз, время от времени проваливаясь в лихорадочный сон, Росэр добрался до деревни и раздобыл для нас телегу – не боги весть какую, но достаточно сносную, чтобы выдержать несколько дней пути.

Из-за рабыни мы ночевали под открытым небом, потому что её вид вызвал бы немало вопросов, от которых не спасла бы никакая грамота, даже подписанная Великим князем Мтисавы лично. На княжеских проверщиков мы уже не очень походили, а вот на бандитов или остатки разбойничьей шайки, коих на границе водилось предостаточно, – весьма и весьма.

Я предпочитала ютиться в углу телеги, завернувшись в одеяло, и вяло отмахивалась от любой помощи, которую предлагали спутники. Лихорадка изводила меня не так сильно, как мысли, а чтобы справиться с ними, нужны были одиночество и покой. Поэтому я избегала всех и думала. Много думала.

О том, как на мёртвые тела в башне я взирала с внешним безразличием, однако внутри всё хотело вывернуться наизнанку. О том, как вскинула арбалет и была готова выстрелить – в ребёнка, в маленькую девочку, которую заставили, вынудили пойти на такой отчаянный шаг. Если бы Росэр не остановил меня, всё было бы хуже? Оборвалась бы последняя ниточка, связывающая меня с чем-то человечным, и больше никогда бы ничего уже не болело внутри? Почему я не подумала о том, что могла быть на месте той девочки? В какой момент всё так изменилось? Почему решила, что иначе – никак? Мол, если не убить девчонку, то проблем будет больше. Но куда уж больше, когда по пятам за мной следует септ Хеффы?..

Или во время погони я ни о чём не думала, а потому – не терзалась совестью? Видела только добычу, вот и погналась, желая схватить и покончить с ней.

В голове бились слова Таши, подтрунивания Рюдзина, тяжёлые вздохи Брика и спокойствие Лара.

Таши сбегал от ответственности за чью-то смерть, прикрывался тем, что так надо, а решение было и не его вовсе. И Ольхо был таким же, называл себя инструментом, клинком в чужих руках. Удобно, когда от тебя ничего не зависит. Легко, когда спихиваешь ответственность за решения на кого-то другого. Не это ли «так надо» толкнуло меня вскинуть арбалет, а потом – погнаться за бедняжкой? «Так надо», и никаких проблем, да?..

Рюдзин ещё в Тавре вытащил на свет вопросы о цене и о том, что есть добро и правда – если отняла чью-то жизнь, должна ли я привнести и что-то хорошее в этот мир, чтобы вернуть всё в равновесие?.. Но правда в том, что сам он ничем подобным не терзался. Ему нравилось наблюдать за моими мучениями, за мучениями остальных. Он бы, не задумываясь, оборвал чью-то жизнь, и дело не в том, сколько он прожил. Это было в его природе – взирать на окружающих холодно и расчётливо, видеть себя выше и важнее других. А значит, цена его жизни всегда оказывалась выше, чем любого другого. И его осуждениям я дала повлиять на себя?..

Брик нашёл счастье в том, чтобы учить детей, но не убивать – защищать. Быть телохранителем или солдатом куда почётнее, чем убийцей, потому что это придавало смерти куда больше смысла. Брик защитил свой разум этим «смыслом», шагнул на тот путь, что вёл к искуплению, как он считал. И я подумала также на какой-то миг, хотела защитить, устранить угрозу. Но внутри меня будто оборвалось что-то и сорвало дверь с петель, заставив забыть любые оправдания, оставив одну только цель: нагнать как можно скорее.

Лар… Лар говорил, что женщинам с возрастом становится сложнее отнимать жизни. Когда даёшь кому-то жизнь, когда узнаёшь её цену. И где он неправ?..

Я не давала никому жизни, только – отнимала. Но видела, с каким трудом и счастьем Ула проходила через это, а ведь она ещё не родила. Просто выносить ребёнка – уже достойно восхищения. А родить? Воспитать? Вложить в голову что-то, благодаря чему вырастит не очередной убийца или насильник, а достойный человек?

А что вообще такое «достойный человек»? Как быть им в мире, подобном нашему? И было ли когда-то иначе? Есть ли хоть у кого-то право решать, чья жизнь – недостойная?

Всё это время я слепо брела за чужими суждениями и чужим опытом. Как бы хотела любить – сумела понять. А как жить?.. Знает ли хоть кто-то ответ на этот вопрос или все попросту бегут, не давая сожалениям и смерти нагнать себя? Перенимают принципы и привычки, повторяют друг за другом слова, ставят себя выше, потому что иначе – никак?..