Отторжение...

Глава 1

Ксения открыла глаза, и первое, что она осознала — это мягкий, рассеянный свет и запах стерильной чистоты с едва уловимыми нотами дорогих духов. Не больничный «аромат», а что-то иное. Шелковые подушки под головой, панели из светлого дерева на стенах, за окном — верхушки кленов в осеннем золоте. Не палата, а люкс.

В поле зрения возник врач в безупречном халате, с умными, внимательными глазами.
— Ксения, вы пришли в себя. Это прекрасно, — его голос был спокоен и профессионально тепл.

За его плечом она увидела двоих мужчин. Тот, что был ближе, лет пятидесяти, с проседью в темных волосах и властным, но сейчас смягченным облегчением лицом. Одет не как посетитель больницы, а как человек, привыкший принимать решения в кабинетах под мореный дуб. За ним — мужчина помоложе, тридцати с небольшим, со строгим, невозмутимым выражением и внимательным взглядом, скользнувшим по ее лицу к мониторам.

Врач сделал легкий жест в сторону старшего:
— Ксения, позвольте представить. Это Фёдор Иванович. Он… курирует эту клинику. И полностью следил за вашим здоровьем все эти три месяца, пока вы были в коме.

Три месяца. Кома.
Слова повисли в тишине комнаты. Ксения попыталась шевельнуться, но тело казалось чужим, непослушным. В голове — густой, непроглядный туман. Как вата. Ни страха, ни вопросов — лишь пустота.

Фёдор Иванович сделал осторожный шаг вперед. Его движения были сдержанны, почти отечески бережны.
— Ксения, — произнес он, и его баритон, низкий и уверенный, заполнил комнату. — Не торопитесь. Главное — вы вернулись. Все остальное — решаемо.

Она хотела спросить «где я?», «что случилось?», но губы не слушались. Вместо этого она просто смотрела на него, и в этой тишине что-то дрогнуло.

Как щелчок. Как трещина в ледяном панцире.

Не образ, а вспышка. Запах. Дорогой парфюм, душащий и сладкий, смешанный с перегаром. «Богатенький можор» — презрительная кличка, ходившая по университету. Он появился в середине семестра, купив себе место на их факультете. Самоуверенная ухмылка, холодные глаза, смотрящие на всех, особенно на неё, как на вещь.

Щелчок. Приглушенный смех в пустом коридоре после семинара. Его рука, преграждающая путь. «Что, Ксюш, высокомерная? Все равно моей будешь». Отвратительное касание. Ее отпор, звонкая пощечина. Искаженное яростью лицо.

Туман в голове заклубился, потемнел. Щелчки участились, складываясь в чудовищный пазл.

Темнота за углом общежития. Удар в живот, от которого перехватило дыхание. Грубый мешок на голове, ткань, впивающаяся в губы. Рев двигателя внедорожника.

Боль. Дикая, рвущая на части боль где-то в самом нутре. Его тяжелое дыхание над лицом. Пол в каком-то полуразрушенном коттедже, пахнущем плесенью и грехом. Ее собственное беззвучное рыдание.

И затем — снова дорога. Он за рулем, нервно, лихорадочно что-то бубнящий. «Успокойся, все схоронено… отец все уладит…». Она, съежившаяся на пассажирском сиденье, вся — один сплошной синяк, физический и душевный. Слезы уже не текли — не осталось сил. Только леденящая пустота.

Внезапная яркая фара встречной фуры, выскочившая из-за поворота. Его визгливый крик. Невыносимый звук рвущегося металла и стекла. Мир, кувыркающийся в кромешной черноте.

И тишина. На три долгих месяца.

Слезы хлынули из глаз Ксении горячими, беззвучными ручьями, заливая щеки, падая на шелковые подушки. Тело содрогалось от рыданий, которые не могли прорваться через слабое горло.

Врач бросился к мониторам, но Фёдор Иванович остановил его едва заметным движением руки. Он снова шагнул ближе. В его глазах не было праздного любопытства или жалости. Была твердая, как сталь, решимость и какая-то странная, глубокая печаль.

— Вы вспомнили, — констатировал он тихо, не спрашивая. — Это хорошо. Память — это оружие.

Ксения, превозмогая слабость, прошептала, обжигая губы:
Слезы еще текли, но в них уже плескалась не только боль, а ярость, черная и густая, как деготь. Она уставилась на Фёдора Ивановича, и в ее потухших глазах вспыхнули угольки.

— Он… — голос сорвался на хриплый шепот, полный ненависти. — Чтоб он сдох. Если вы думаете, я отступлю… если вы здесь для того, чтобы замять это… вы ошибаетесь. Я буду судиться. Я крикну на весь мир. Я его уничтожу.

Она говорила, задыхаясь, сжимая тонкую больничную простыню в кулаках, в которых не было сил.

Фёдор Иванович слушал ее, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь в уголках глаз залегла еще более глубокая складка той самой странной печали. Когда она замолчала, иссякши, он сделал паузу, будто взвешивая каждое слово.

— Сергей, — произнес он наконец, и имя прозвучало в тишине комнаты с ледяной четкостью, — мой сын.

Ксения замерла. Воздух вырвался из ее легких одним коротким, обрывающимся выдохом. Мир, который уже трещал по швам, рухнул окончательно. Этот человек… отец? Отец того чудовища? И он все знал. Все три месяца знал. И следил. И «курировал». Тело пронзила дрожь, на смену ярости пришло первобытное, животное отвращение. Она попыталась отодвинуться, но сил не было.

— Он… — начала она, но Фёдор Иванович поднял руку, не для того чтобы остановить, а как знак: дай договорить.

— Он уже мертв, Ксения, — голос его оставался ровным, но в нем что-то надломилось, какая-то внутренняя струна. — Умер неделю назад. Не в аварии. От передозировки. В том самом коттедже. Вина, страх, бегство от себя… Он не выдержал даже тени того, что совершил.

Он посмотрел куда-то мимо нее, в осенние клены за окном, прежде чем вернуть взгляд, тяжелый, как свинец.

— Но то, что он начал… не закончилось. Есть последствие, которое от него осталось.

Молодой человек за его спиной, до сих пор бывший безмолвной тенью, на секунду перевел взгляд на Ксению. Быстро, оценивающе. И снова уставился в пространство, но теперь его поза стала напряженной.

— В тебе, Ксения, — Фёдор Иванович выдохнул слова, будто вытаскивая из себя раскаленное железо. — В твоем животе. Его ребенок. Три месяца. Беременность удалось сохранить. Это было… одним из осложнений.