Отвергнутая альфой. Пекарня для волчат

Глава 1. Отверженная у очага

Я поняла, что больше не жена альфы, в тот миг, когда в зале Совета стало слишком тихо.

Не просто тихо — мёртво. Даже огонь в высоком каменном очаге будто прижался к углям и перестал потрескивать, хотя ещё минуту назад пламя шумело так жарко, что от него горели щёки. За узкими окнами волчьего дома лежал снег, во дворе ждали стражи, у входа толпились старшие семьи стаи, а внутри, под резными балками и потемневшими от времени знамёнами рода, Рейнар стоял напротив меня и смотрел так, будто уже всё решил.

Я тоже стояла.

Не потому, что держалась гордо.

Просто если бы села, ноги могли больше не поднять меня.

— Алиса больше не занимает место хозяйки волчьего дома, — произнёс Рейнар.

Его голос прокатился по залу ровно, глухо, без дрожи. Так объявляли приговоры. Так отдавали приказы перед зимней охотой. Так ставили печать на чужой судьбе, когда не хотели слышать, как она трескается.

Я смотрела на него и всё ещё ждала, что это какая-то ошибка. Что сейчас он повернётся ко мне, увидит мои руки, сжатые до боли, увидит, как я побледнела, и хотя бы на миг станет тем мужчиной, который когда-то сам привёл меня в этот дом.

Тогда он держал мою ладонь так крепко, будто весь мир мог попытаться меня отнять.

Теперь этот же мужчина отнимал у меня всё сам.

— Рейнар, — сказала я тихо.

Кажется, слишком тихо. Слишком по-женски. Слишком по-человечески для зала, где решали не человеческими словами, а законами стаи.

Он даже не сразу посмотрел мне в глаза. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, словно ему было неприятно, что я всё ещё могу говорить, и ушёл к старейшинам.

За длинным столом Совета сидели пятеро. Все в тёмных мехах, с серебряными знаками на груди. Когда-то они вставали при моём появлении. Когда-то называли меня хозяйкой дома. Когда-то присылали ко мне своих дочерей за советом, если тем нужно было впервые принять гостей, испечь обрядовый хлеб или подобрать слова для примирения между семьями.

Сегодня они смотрели на меня как на вещь, которую убирают с прохода.

— Решение альфы поддержано, — произнёс старейшина Борн, положив ладонь на деревянную дощечку с печатью стаи. — Брак признаётся утратившим силу по волчьему праву. Алиса теряет место в доме альфы, право распоряжаться запасами, работниками и внутренним кругом.

Я услышала лёгкий шорох справа.

Лиана.

Она стояла у колонны, в светлом платье, слишком нарядном для Совета, слишком мягком для зимнего дня и слишком победном для женщины, которая пришла посмотреть, как другую выталкивают из её жизни.

Новая избранница альфы не улыбалась открыто. Нет. Она была умнее. Её лицо оставалось спокойным, даже сочувственным, только пальцы медленно гладили меховую опушку рукава. Движение было почти ласковым, ленивым, будто она уже примеряла этот зал, этот дом, это место у очага, где раньше стояла я.

Я вдруг вспомнила, как вчера вечером сама проверяла свечи в гостевых комнатах. Как велела принести больше мёда для горячих лепёшек, потому что Совет собирался после дороги, а старики не любили пустой стол. Как поправляла скатерть на длинном столе, думая, что речь пойдёт о зимних запасах и жалобах с дальних пастбищ.

Я готовила дом к Совету, который должен был меня изгнать.

От этой мысли стало так стыдно, будто виновата была я.

— За что? — спросила я.

Никто не ответил сразу.

Именно эта пауза оказалась хуже любого обвинения. Если бы мне бросили в лицо измену, ложь, предательство, слабость, бесплодность, что угодно из тех слов, которыми стая привыкла резать женщин, я бы хотя бы знала, откуда идёт удар. Но молчание было вязким и тёмным. В нём не было причины. Только решение.

Рейнар наконец посмотрел на меня.

Серые глаза, которые я любила, были холоднее снега за окнами.

— Так нужно для стаи.

Я даже не сразу поняла, что это и есть весь ответ.

— Для стаи? — повторила я.

Голос сорвался, но я удержала себя. Не подняла руки к груди, не шагнула к нему, не стала хвататься за край стола, хотя очень хотелось. Я слишком хорошо знала эти стены. Они помнили каждую мою улыбку, каждое утро, когда я вставала раньше служанок, чтобы проверить, не замёрзли ли дети младших семей в северном крыле. Они помнили, как я встречала женщин после долгих переездов, как мирила братьев, как училась понимать волчьи законы, хотя сама родилась не в этой стае.

А теперь эти стены молчали.

— Я три года была твоей женой, — сказала я. — Три года держала этот дом, пока ты уходил на границы, на сборы, на переговоры. Я знала, кто в какой комнате спит, у кого болеет старуха-мать, кому нужен тёплый угол, кто поссорился с соседом, у кого ребёнок боится ночных звуков в лесу. И теперь ты говоришь мне только это?

Рейнар напрягся. Я увидела, как на его скуле дрогнула мышца.

Значит, всё-таки услышал.

— Не усложняй, Алиса.

Эти слова были как пощёчина.

Не усложняй.

Не плачь.

Не спрашивай.

Не напоминай мне, что у тебя есть сердце.

Я медленно вдохнула. Воздух пах дымом, мокрой шерстью, холодом с улицы и чужими духами Лианы — лёгкими, сладкими, неуместными среди старого камня и волчьих знаков.

— А как мне проще? — спросила я. — Подойти к дверям и поблагодарить за то, что меня выгнали не ночью?

Среди старших кто-то опустил глаза. Кто-то недовольно кашлянул. Борн сжал губы, будто я нарушала приличия, хотя приличия уже лежали на полу между мной и Рейнаром, растоптанные его сапогами.

Лиана сделала шаг вперёд.

— Алиса, никто не хочет тебя унизить.

Вот тут я посмотрела на неё.

По-настоящему.

Она была красива. Это я знала и раньше, но раньше красота Лианы не касалась меня так близко. Светлые волосы, тонкая шея, уверенная осанка женщины, которую с детства учили входить в любой зал так, будто он уже принадлежит ей. На её плечах лежала белая шаль с серебряной вышивкой, и узор на ней был похож на волчьи следы.