Отвергнутая истинная Высшего дракона

Глава 2.1

Я не спала.

Не потому, что не хотела. Тело хотело, лежало в гостевых покоях Драстар-холла, на белых простынях, в ночной рубашке, которую Бренна натянула на меня вчера вечером, когда я перестала отвечать на вопросы. Лежало послушно, а голова не спала.

Метка горит.

Не так, как вчера на алтаре, когда хотелось кричать. Тише, глубже, как тупая зубная боль, которая не отпускает, но к которой привыкаешь настолько, что уже не понимаешь, где заканчивается боль и начинаешься ты.

За окном рассвет. Розовый свет ползёт по каменному полу, добирается до кресла у камина. На кресле лежит алое платье. Бренна его аккуратно сложила, как всегда складывает: подол к подолу, рукава внутрь, лунное золото шитья наружу. Сто двадцать стежков за каждый день помолвки. Я не хочу на него смотреть, но и отвернуться не могу, словно оно меня держит.

Я встаю.

Первая попытка. Я вызываю горничную. Девушка входит с подносом: чай, хлеб, масло. Всё горячее. Обычный завтрак, который мне подавали каждое утро последние шесть месяцев. Я не могу есть.

— Передай лорду Драстару, – говорю я, и голос звучит так, словно я прокурила его за ночь, – что я прошу его о встрече.

Девушка кивает и уходит. Возвращается через десять минут.

— Лорд Драстар просит передать, что встреча невозможна.

Я киваю. Девушка уходит. Я сижу на краю кровати и смотрю на чай, который стынет.

Вторая попытка. Я одеваюсь сама. Простое серое платье без пояса, без герба, без ничего. Серое, потому что я не знаю, кто я теперь. Не жена, не невеста, не вдова. Коридор до его покоев – тридцать два шага. Я считала однажды, в первую неделю, когда бежала к нему босиком, потому что не могла уснуть без его дыхания.

У двери стоит гвардеец. Высокий, широкоплечий, с золотой эмблемой Драстаров на нагруднике. Я знаю его имя.

— Арвид, – говорю я. – Мне нужно войти.

Он смотрит мимо меня.

— Лорд Драстар просил передать, что встреча невозможна.

— Я знаю, что он просил. Мне нужно войти.

— Прошу прощения, леди Линар.

Леди Линар.

Не Драстар. Уже не Драстар. Одно слово, и я стою по другую сторону двери от всей своей жизни.

Я возвращаюсь в свои покои, опускаюсь на край кровати и так провожу двадцать минут, прижимая большой палец к указательному. Это детский тик, от которого я думала, что избавилась в четырнадцать лет.

Третья попытка.

Я вызываю горничную снова.

— Передай лорду Драстару, – говорю я, и на этот раз мой голос не дрожит, – что если он не встретится со мной до полудня, я пойду в Храм Покинутых.

Девушка бледнеет.

Храм Покинутых – не храм. Это юридический акт. Женщина, отвергнутая на алтаре, имеет право войти туда и произнести Слово Оставленной. После этого её бывший муж, или жених, или кто бы он ни был, навсегда лишается права на повторный бонд. Любой бонд. С кем угодно. Высший без возможности бонда обречён на бесчестье. Политический мертвец. Мне рассказывала об этом Бренна ещё когда я только приехала ко двору. Я думала тогда, что это старая история, которая не имеет ко мне отношения.

Девушка убегает.

Через четыре минуты дверь в мои покои открывается.

На пороге Каэн.

Он не в белом с золотом. Чёрный камзол без вышивки, без пояса, без фамильного меча. Перстень с белым опалом на правом безымянном. Волосы влажные после умывания. Под глазами тени. Я не видела таких у него ни разу за шесть месяцев.

Он входит и закрывает дверь за собой.

Мы стоим друг перед другом в комнате, где полгода спали рядом, и я не знаю, что сказать.

Потом знаю.

— Почему?

Одно слово. Тихое, как выдох.

— Твоя кровь не вынесет моей, – говорит он. Тот же голос. Та же формула. Как вчера на алтаре, как сегодня утром в моих воспоминаниях, как завтра в моих кошмарах.

— Что это значит?

Молчание.

— Каэн. Что это значит.

— То, что я сказал.

— Объясни.

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

Молчание.

Я стою и смотрю на него. Жду продолжения. Жду, что он скажет, когда узнал, почему молчал шесть месяцев, почему дал мне полюбить его, почему не предупредил до помолвки, до метки, до ночи, когда он держал мою руку, пока я кричала от боли, и я думала, что это и есть любовь.

Он молчит.

Я делаю три шага вперёд, подхожу к нему вплотную, поднимаю правую руку и бью его по лицу открытой ладонью.

Каэн не уклоняется.

Его голова чуть поворачивается от удара. На скуле красное пятно в форме моей ладони. Я вижу, как его перстень крутится на безымянном пальце сам по себе, нервный рефлекс, которого я раньше у него не замечала. Или замечала. Утром, когда он застёгивал мне браслет, его пальцы дрожали. Я тогда приняла это за нежность.

— Ты отобрал у меня мою жизнь перед тысячей свидетелей, – говорю я, и мой голос тише, чем когда-либо, – и ты не можешь объяснить мне почему.

Каэн смотрит на меня. Золотые глаза, которые я любила. Ни жалости, ни презрения. Что-то другое, чему я не знаю названия.

Он молчит.

Я поворачиваюсь и выхожу из комнаты.

Коридор. Тридцать два шага в обратную сторону. Я не оборачиваюсь. Арвид у двери смотрит в стену. Я прохожу мимо него, считая шаги, чтобы не считать удары сердца.

В своих покоях я сажусь на кровать и замечаю, что правая рука дрожит. Та, которой я его ударила.

Дрожит не от гнева.