Отвергнутая истинная Высшего дракона

Глава 2.2

Я сижу и жду, пока дрожь уйдёт. Не уходит.

За окном рассвет давно кончился. Солнце стоит высоко, ползёт по каменному полу, касается сложенного платья на кресле. Лунное золото вспыхивает. Я отворачиваюсь.

Метка на запястье пульсирует тупой, ноющей болью. Не острой, как вчера. Острая была на алтаре, когда хотелось кричать. Сейчас она вросла глубже, устроилась под кожей, словно паразит, нашедший себе дом.

Стук в дверь.

Я не отвечаю.

Дверь открывается.

Бренна.

Она входит тихо, как входила ко мне в детстве, когда я болела. Поднос в руках: бульон, хлеб, стакан воды. Обычная забота. Обычная Бренна. Только лицо у неё не обычное.

Она бледная. Бледнее, чем вчера на церемонии. Веснушки на её щеках проступают крупно, темнее обычного, словно нарисованные углём. Глаза красные, но сухие. Она плакала, но давно, не при мне.

Бренна ставит поднос на стол, садится рядом со мной на кровать и берёт мою руку, ту самую, дрожащую. Её пальцы холодные.

— Выпей бульон, – говорит она. Голос ровный, материнский, без надлома.

— Не хочу.

— Выпей.

Я пью. Горячий, солёный, куриный. Он проходит по горлу, и где-то внутри меня что-то отпускает, совсем чуть-чуть, словно сжатый кулак разжал один палец.

Бренна не спрашивает, как я. Не спрашивает, что сказал Каэн. Не утешает. Просто сидит и держит мою руку.

Это страннее, чем я готова признать.

Бренна всегда утешает. Это её способ быть рядом: слова, прикосновения, колыбельные на старом языке, которые я наполовину забыла. Сейчас она молчит. Смотрит в стену, а левая рука лежит на колене, и пальцы чуть подрагивают, словно она что-то считает про себя.

— Бренна.

— Да, девочка.

— Ты знала?

Тишина. Секунда. Две. Три.

— Я не знала, что он откажет на алтаре, – говорит она наконец.

Это правда. Но не вся правда. Я слышу это в паузе перед ответом, в том, как она не поднимает глаз. Бренна никогда не врёт. Просто не договаривает.

— Что ты знала?

Она качает головой.

— Не сейчас, Альса. Не сейчас.

Она поднимается. На пороге останавливается и оборачивается, и у неё такое лицо, словно она борется сама с собой. Губы сжимаются, разжимаются. Потом:

— Загляни в свой детский сундук. Тот, с которым ты приехала из дома. Он внизу, в кладовой.

И уходит, не обернувшись больше.

Я смотрю на закрытую дверь. Бульон остывает в моих руках. Детский сундук. Я не открывала его больше года.

Чашка стукает о поднос. Я ставлю её и встаю.

Кладовая под гостевым крылом Драстар-холла холодная и пахнет сухим деревом. Четыре слуги, мимо которых я прошла, не заговорили со мной. Одна отвела глаза. Другой поклонился неправильно: как кланяются гостье, а не хозяйке. Новость расползлась быстро.

Сундук маленький, обитый потёртой кожей. Медная застёжка позеленела от времени. Я помню его. Он стоял у моей кровати в доме барона Линар, потом в комнате Бренны, потом переехал сюда вместе со мной, когда Каэн привёз меня в Драстар-холл. Внутри детские вещи: вышитый платок, деревянная кукла без одной руки, засушенный цветок шиповника из сада барона.

И конверт.

Он лежит на самом дне, под двойным слоем ткани. Жёлтый от времени, без печати, без адреса. Почерк незнакомый, мелкий, с наклоном влево. Я вытаскиваю его и сажусь прямо на каменный пол, скрестив ноги. Холод проступает сквозь ткань рубашки, но мне всё равно.

Бумага тонкая, почти прозрачная. Чернила выцвели до рыжего.

"Дочь моя.

Если ты читаешь это, значит, ты потеряла больше, чем должна была. Мне жаль. Мне жаль, что я не смогла быть рядом и объяснить раньше.

Медальон на твоей шее принадлежал мне, а до меня моей матери, а до неё – её матери. Не снимай его. Он хранит больше, чем память. Открой его только когда потеряешь всё. Ты узнаешь, когда.

Не позволяй им забрать небо.

Люблю тебя. Всегда."

Ни имени. Ни подписи. Ни даты.

Я перечитываю письмо трижды. Каждый раз одни и те же слова, и каждый раз они значат что-то чуть другое. "Не позволяй им забрать небо." Каким "им"? Какое "небо"? Мать, которую я не помню, написала мне из какого-то прошлого, о котором я ничего не знаю, и единственное, что она просит, это чтобы я не отдавала что-то, чего у меня, возможно, никогда не было.

Медальон на шее тёплый. Всегда был, с самого детства, я привыкла к нему как к собственному пульсу. Мать запретила снимать. Я и не снимала, даже когда Каэн предложил заменить его на фамильную подвеску Драстаров. Он тогда приподнял бровь, но не стал настаивать.

Я трогаю медальон через ткань. Овальный, гладкий, размером с крупную монету. Никогда его не открывала. Мне и в голову не приходило: он цельный, без щели, без замочной скважины. Просто серебряный овал с едва заметной гравировкой, которую я в детстве принимала за царапины.

"Открой его только когда потеряешь всё."

Потеряла ли я всё?

Я потеряла мужа. Имя. Дом. Место при дворе. Шесть месяцев жизни, которые оказались ожиданием казни. Комнату с видом на зимний сад и руку, которая каждое утро находила мою в темноте.

Но я жива. И у меня есть вопросы, на которые никто не хочет отвечать.

Я берусь за медальон. Серебро обжигает мне пальцы, коротко, как искра, и я отдёргиваю руку. Кожа на кончиках пальцев покалывает. Это не больно, но это предупреждение.

Нет. Не сейчас. Письмо сказало "когда потеряешь всё". У меня ещё есть что терять.

Я складываю письмо, прячу его в нагрудный карман и встаю. Колени затекли от каменного пола, и это хорошо: тело снова ощущается моим.

Я поднимаюсь по лестнице в свои покои. Алое платье на кресле всё так же ловит свет. Сто двадцать стежков за каждый день помолвки. Я подхожу к нему, касаюсь подола, провожу пальцами по лунному золоту и отпускаю.

Из-под кровати я вытаскиваю дорожную сумку. Маленькую, потёртую, ещё из дома Бренны. Серое платье без пояса. Рубашка на смену. Тёплый плащ без герба. Нож для бумаг, маленький, тупой, бесполезный, но мой. Медальон на шее. Письмо в кармане.