Отвергнутая истинная Высшего дракона

Глава 3.1

Я сжигаю дневники на рассвете.

Пламя в камине жадное, голодное, хватает страницы быстрее, чем я успеваю их отрывать. Три года записей. Три года, в которых каждая строчка начинается с его имени или заканчивается им. “Каэн пришёл на ужин. Каэн улыбнулся, когда я рассказала про садовника. Каэн положил руку мне на поясницу, пока мы шли по галерее, и я забыла, как дышать”.

Чернила вспыхивают синим. Потом оранжевым. Потом ничем.

Руки пахнут гарью и чернилами, и под ногтями серая зола. Я вытираю пальцы о подол ночной сорочки, потому что полотенца в этих покоях, каждое полотенце, каждая салфетка, каждый проклятый гребень вышиты гербом Драстаров. Белый дракон на серебряном поле. Я больше не хочу к нему прикасаться.

За окном небо бледное, предрассветное, цвета разбавленного молока. Аравонн просыпается медленно: далеко внизу стучат колёса первых телег, переклиаются торговки на нижнем рынке, и откуда-то с крыш доносится хриплый крик голубей. Обычное утро. Для всех, кроме меня.

Сундук стоит у кровати, уже собранный. Бренна помогала ночью, молча, только пальцы у неё подрагивали, когда она складывала бельё. Два платья, оба серые, без гербов, из грубого дорожного полотна. Тёплый плащ, шерстяной, без подкладки из лунного шёлка. Сапоги на низком каблуке, не бальные туфли, в которых я пришла в этот дом. Медальон матери на шее, тёплый от моей кожи, словно живой. Письмо в кармане плаща, сложенное вчетверо, прижатое к сердцу.

“Не позволяй им забрать небо.”

Я не знаю, что это значит, мама. Я не знаю, кто “они”. Но ты написала это двадцать два года назад, спрятала в детском сундуке, который Бренна хранила всё это время, и на бумаге остался слабый запах зимних роз. Ты знала. Ты знала, что однажды мне понадобится бежать.

Алое платье висит на спинке кресла. То самое, в котором я стояла перед алтарём. Ткань тяжёлая, шёлковая, расшитая серебряной нитью по подолу. Я смотрю на него и чувствую, как горит метка на запястье, уже не золотая, а тёмная, багровая, как засохшая кровь. Два дня назад это платье было свадебным. Теперь это саван.

Я не беру его с собой.

Последний дневник падает в огонь. Обложка из телячьей кожи скручивается, пузырится, идёт тёмными пятнами. На обложке вытиснено золотом: “Альсе, в день помолвки. К.Д.”

Его подарок. Он подарил мне дневник с пустыми страницами, и я заполнила их все. Каждую. До последней. Я писала о том, как он пахнет утренним морозом и горячим металлом. О том, как его пальцы, длинные, сильные, застёгивали мне браслет на запястье, и кончики касались вены, и пульс мой скакал так, что он наверняка слышал. О том, как однажды ночью я проснулась и увидела его силуэт у окна, и он стоял и смотрел на луну, и мне показалось, что он разговаривает с кем-то, кого я не могу видеть.

Теперь они горят. Все. До единой страницы.

Я задвигаю каминную решётку и подхожу к зеркалу. Из тусклого стекла на меня смотрит женщина, которую я не сразу узнаю. Бледная, скулы заострились за два дня, под глазами тени. Волосы заплетены в простую косу, как у служанки, не у жены Высшего. Бывшей жены.

Я прижимаю большой палец к указательному. Привычка, которую Бренна пыталась отучить меня в детстве. “Не мни пальцы, дитя, некрасиво.” Я мну. Мне всё равно.

Стук в дверь. Тихий, условный: два удара и пауза.

— Дитя, экипаж через час, – голос Бренны за дверью глухой, осипший. Она не спала. – Боковые ворота, у прачечной. Кучер наёмный, я заплатила из своих. Он не знает, кто ты.

Я открываю. Бренна стоит в коридоре, маленькая, круглая, в своём вечном переднике, и лицо у неё такое, словно она постарела за ночь на десять лет. Глаза красные, припухшие. Она протягивает мне сложенный листок.

— Адрес, – говорит она, и голос ломается на середине слова. – Аббатство Серых Сестёр. На севере, у подножия Серых гор. Четыре дня пути, если без остановок.

Я беру листок. Пальцы у Бренны ледяные, словно она всю ночь держала руки в холодной воде.

— Твоя мать там училась. Они помнят.

Мир качается. Пол уходит из-под ног на одно бесконечное мгновение, и я хватаюсь за дверной косяк. Мать. Моя мать, о которой я не знаю ничего, кроме имени на надгробии и запаха зимних роз на бумаге. Мать, которая умерла, когда мне не было и дня, и которую Бренна всегда описывала одинаково: “Хорошая была женщина, дитя. Добрая.”

И больше ни слова.

— Моя мать, – повторяю я. – Мать. Бренна, ты говорила, что не знала мою мать.

Она молчит. Губы сжаты в белую линию. Пальцы мнут край передника, привычка, которую я помню с детства, когда она нервничала перед приходом барона.

— Я говорила много такого, чего не стоило, – шепчет она. – И молчала о том, о чём не имела права. Не сейчас, дитя. Не здесь. Когда доберёшься, когда будешь в безопасности… тогда я расскажу. Всё.

— Бренна…

— Не сейчас.

Она обнимает меня. Крепко, как в детстве, когда я болела и просыпалась ночью от жара, и она прижимала меня к себе и пела что-то на странном старом языке, слов которого я никогда не понимала. Сейчас её руки дрожат и она пахнет так же, как тогда: мятой, свежим хлебом и чем-то горьким, травяным, чего я никогда не могла опознать.

— Тётушка, – говорю я в её плечо, и голос у меня совсем детский, тонкий, ломкий.

— Иди, – отвечает она и отпускает. Отступает на шаг. Глаза сухие, но подбородок дрожит. – Иди, Альса. И не оглядывайся.

Она достаёт из-за пазухи мешочек. Внутри монеты, не серебро Драстаров, а простые имперские медяки вперемешку с парой золотых.

— Здесь на дорогу и на первый месяц, – говорит она. – Скажешь настоятельнице, что ты от Бренны. Она знает это имя.

Я хочу спросить, откуда. Хочу спросить, почему. Хочу схватить её за плечи и трясти, пока не выпадет правда, вся, до последнего осколка. Но в её глазах такая тяжёлая, многолетняя усталость, что я молчу. Просто киваю и убираю мешочек в карман плаща, рядом с письмом.

— Я вернусь за тобой, – говорю я.

Бренна качает головой. Медленно, тяжело, словно двадцать два года ждала именно этих слов и двадцать два года их боялась.