Отвергнутая истинная Высшего дракона

Глава 5.1

Печать поддаётся на третью ночь.

Я не планирую это. Просто прихожу в скрипторий позже обычного, когда послушницы уже спят, и свечи догорают до огарков, и тишина такая плотная, что слышно, как потрескивает воск. Подхожу к двери за занавеской. Кладу ладонь на печать, как делала уже дважды, просто чтобы почувствовать холод и ответное тепло медальона. Ладонь ложится, медальон вспыхивает жаром, и печать трескается. Сухо, коротко, как ореховая скорлупа, и тёмно-синие осколки сыплются на пол, на мои босые ноги, на каменные плиты.

Я отдёргиваю руку. Стою. Смотрю на дверь, которая больше не заперта.

Сердце колотится так, что я слышу его в ушах.

Оглядываюсь.

Скрипторий пуст. Единственная свеча догорает на моём столе. Тени лежат длинными полосами по стенам, и в углах темнота такая густая, что кажется живой.

Я толкаю дверь, она открывается внутрь, бесшумно, словно петли смазывали совсем недавно. За ней темнота и запах, от которого у меня перехватывает дыхание. Пыль. Старая бумага. Кожа переплётов. И что-то ещё, сладковатое, знакомое, от чего щиплет в носу и горло сжимается. Зимние розы. Тот самый запах, что был на письме матери, тот самый, что я помню с детства, хотя не знала, откуда он.

Беру свечу со стола и вхожу. Комната маленькая, низкая, без окон. Стеллажи вдоль стен, от пола до потолка, забитые книгами, свитками, шкатулками. Пыль лежит толстым слоем на всём, кроме одной полки – средней, на уровне глаз. Там стоят три книги и перед ними чисто, ни пылинки, словно кто-то протирал это место каждый день годами. Как стол с раскрытой книгой в скриптории. Тот же невидимый хранитель.

Ставлю свечу на край полки и беру первую книгу. Тонкая, в мягкой обложке, без названия. Открываю. Почерк мелкий, быстрый с наклоном вправо, буквы острые, как птичьи следы на снегу. Чернила бурые от времени, но текст читается.

Первая страница: "Дневник Эйры. Год 1498-й от Основания. Аббатство Серых Сестёр. Четвёртый месяц".

Руки дрожат. Я прижимаю книгу к груди и стою так долго, закрыв глаза. Медальон горячий. Сердце стучит в горле. Под веками темно и тихо, и если не двигаться, можно представить, что мать стоит рядом и держит эту же книгу, и пальцы её касаются тех же страниц.

Сажусь на пол, прямо на пыльные плиты, прислоняюсь спиной к стеллажу и начинаю читать. Мать писала коротко, без украшений, как будто торопилась записать и бежать дальше.

"Четвёртый месяц. Живот ещё не виден, но я чувствую её. Девочка. Я знаю, что девочка. Вайроны всегда знают. Настоятельница молчит, Силен молчит, все молчат. Хорошо. Молчание – это стены. Стены – это время. Время – это жизнь."

Она знала, что я девочка. Она знала за пять месяцев до моего рождения.

Перворачиваю страницы. Записи короткие, через день, иногда через неделю. Почерк ровный, уверенный, даже когда слова тяжёлые.

"Тордан прислал весть. Виран ищут. Пока не здесь. Пока."

"Сегодня она толкнулась впервые. Я сидела в часовне, и она ударила меня изнутри, сильно, в ребро. Силен увидел мое лицо и улыбнулся. Первая его улыбка за три года."

"Написала письмо. Спрятала в сундуке, том самом, который Бренна хранит. Если меня не станет, дочь найдёт. Она умная девочка. Найдёт, я уверена."

Она писала обо мне, о Бренне, о сундуке. О письме, которое я нашла двадцать два года спустя, в покоях Драстар-холда, за несколько часов до бегства.

Дальше. Шестой месяц. Седьмой.

Почерк становится крупнее, торопливее, словно рука устаёт быстрее.

"Камень в медальоне теплеет по ночам. Она отзывается на него. Моя дочь отзывается на Камень Источник, ещё не родившись. Такого не было три поколения. Велвен написал бы об этом поэму, если бы знал. Бедный Велвен. Он до сих пор пишет мне письма, которые некуда отправить."

Велвен.

Она знала Велвена. Дядя Каэна, мягкий, полный, с шепелявым голосом и записной книжкой. Он писал ей письма. Он любил её, я вдруг понимаю это, и понимание приходит не мыслью, а уколом под рёбрами.

Восьмой месяц. Последние записи. Почерк рваный, неровный, буквы разъезжаются, как у человека, который пишет при тряске или в страхе.

"Тордан здесь. Говорит, нужно уходить. Виран близко. Их людей видели в Валхене. Я не хочу уходить. Здесь безопасно. Но он прав, стены не остановят Орвида. Ничто не остановит Орвида, кроме моей смерти. Или её."

Орвид. Канцлер Виран и отец Велисы. Человек, чья дочь стояла на галерее Зала Соединений и улыбалась, пока мой мир рушился.

Последняя запись. Три строки, и чернила расплылись в одном месте, словно на бумагу упала капля. Слеза или вода, я не знаю.

"Уходим на рассвете. Тордан поведёт через ущелье Тиран. Силен остаётся. Он обещал ждать. Если моя дочь когда-нибудь придёт сюда, он будет здесь. Не позволяй им забрать небо."

Последняя фраза, та самая. Из письма, которое лежит в кармане моего плаща, наверху, в келье.

"Не позволяй им забрать небо."

Она написала её здесь, в дневнике, а потом переписала в письмо. Или наоборот. Силен обещал быть здесь и ждать меня двадцать два года назад. И он здесь. Каждый день в саду, рядом со мной, молчаливый, терпеливый, с бесцветными глазами, которые ждут.

Я закрываю дневник и прижимаю к лицу. Кожа переплёта пахнет пылью и зимними розами, и я вдыхаю этот запах, глубоко, жадно, словно могу вдохнуть мать обратно в мир. И тогда я плачу. Впервые за все месяцы. Не в покоях Драстар-холда, не в наёмном экипаже, не в келье. Здесь, на пыльном полу тайной комнаты, среди книг моей матери, прижимая к лицу её дневник. Тихо, без звука, как научилась в детстве, когда Бренна говорила "не плачь громко, дитя, стены слышат".

Слёзы текут по щекам, капают на обложку, и я не вытираю их. За дверью, в скриптории, слышится тихий звук.

Шаги. Медленные, осторожные. И тишина.

Кто-то стоит у двери и слушает.

Силен. Я знаю, что это он. Знаю по тишине его присутствия, по тому, как воздух меняется, когда он рядом. Он слышит, как я плачу. И не входит. Просто стоит и ждёт, как ждал двадцать два года.