Отвергнутая истинная Высшего дракона

Глава 5.2

***

Свидетельство о смерти лежит на столе уже три часа.

Бумага плотная, гербовая, с золотым тиснением Совета по краю. Подпись магистра школы Хольдена внизу, печать имперской канцелярии справа, дата проставлена два месяца назад, заверение в трёх инстанциях. Всё, как положено. Идеально, как положено. Никаких помарок, никаких сомнений.

"Альса Линар, в девичестве урождённая Линар, бывшая наречённая лорда Драстара, скончалась в имении своего двоюродного дяди в Сером Лесу. Причина – плотная лихорадка, осложнённая последствиями разрыва истинной связи. Тело предано огню по обычаю клана Линар. Прах захоронен в семейной усыпальнице. Свидетели присутствовали. Документ верный".

Он перечитывает в четвёртый раз. Слова не меняются.

Велиса принесла это утром. Лично, в траурном платье, с глазами, которые "блестят" по её любимому канону. "Любимый, мне больно говорить тебе это". Положила бумагу на стол. Тихо вышла.

Каэн сидит в кресле и не двигается.

Он должен горевать. Он понимает это умом: она погибла. От его руки, по сути, потому что разрыв сделал её слабой, а лихорадка добила. Он должен встать, открыть окно, выйти на балкон, рычать на небо, пить, ломать мебель, делать всё то, что делают мужчины его круга, когда у них забирают женщину. Это понятно. Так должно быть.

Он сидит.

Тело не подчиняется. Дракон внутри тоже молчит. Странно молчит, словно чует подвох, но не двигается, потому что движение что-то выдаст.

Метка на запястье тлеет.

Тихо. Постоянно. Так же, как тлела все три месяца с её отъезда. Не сильнее, не слабее. Не угасает.

Это и есть проблема.

Каэн поднимает запястье и смотрит на старую багровую полоску под кожей. Метка истинной не должна тлеть, если её носительница мертва. Метка должна погаснуть в тот же час, когда сердце носителя останавливается. Это закон бонда, которому пять тысяч лет, и за пять тысяч лет он не сбоил ни разу.

У него метка тлеет.

Каэн закрывает глаза.

Под веками темно, и в темноте тонкая багровая полоска, ровная, постоянная. Он мог бы счесть её эхом. Бывают эхо у бондов. Бывают остаточные явления, у некоторых Высших метка дрожит неделями после смерти пары, прежде чем уйти. Хольден писал об этом в "Связях крови и духа", глава шестая.

Каэн как раз перечитывал её на днях.

Стук в дверь. Шаркающие шаги по ковру. Запах мяты и шерсти.

— Мальчик.

Каэн открывает глаза, опускает запястье, но не оборачивается.

— Я видел свидетельство, – Велвен подходит ближе. Голос у него тихий, аккуратный, как у врача, который входит в палату. – Леди Виран показала мне утром.

— И?

— И мне жаль.

Каэн молчит. Велвен делает ещё шаг. Останавливается у стола, смотрит на бумагу, потом на запястье Каэна, скрытое за рукавом камзола. Он видит метку, разумеется, видит. Велвен видит всё, на то он и Велвен.

— Метка не погасла, – говорит он тихо. – Покажи руку.

Каэн поворачивается. Лицо у него спокойное – маска, которую он надевает для Совета, не для дяди. Он знает, что Велвен это видит, и знает, что Велвен не отступит, и всё равно держит лицо.

— Это просто эхо, – говорит он.

— Не у истинной пары, мальчик. У истинных метка гаснет в час смерти. Это закон.

— Закон знает исключения. Хольден писал об этом в шестой главе "Связей".

— Хольден писал об эхе у бондов первой степени. У истинных нет.

— Значит, я исключение.

Велвен молчит несколько секунд. Каэн слышит, как тот переступает с ноги на ногу, как трогает пальцами цепочку записной книжки. Привычка нервного раздумья.

— Каэн.

На этот раз он зовёт его по имени, а не "мальчик". Каэн поднимает глаза.

— Если она жива, – говорит Велвен очень тихо, – Если есть хоть один шанс, что она жива…

— То что?

Его голос не дрожит и не выдаёт эмоций. Велвен не отвечает.

Каэн встаёт и подходит к окну. Аравонн внизу осенний, бурый, с дымами над тысячью труб. Где-то на севере, в горах, которые он никогда не видел вблизи, может быть, Альса действительно жива. Может быть, дышит. Может быть, смотрит сейчас в какое-то чужое окно на какое-то чужое небо.

Он представляет это и закрывает дверь в себе, ту самую, за которой воет дракон. Дверь тяжёлая. Он закрывал её много раз. Закроет и сейчас.

— Велвен, – говорит он, не оборачиваясь. – Что произойдёт, если я приду к ней?

Велвен молчит.

— Что произойдёт, дядя. Скажи это вслух.

— Её кровь не выдержит твоего бонда, – отвечает Велвен наконец. – Ты знаешь это. Три года, может четыре. Тело истончится, кости станут хрупкими. Я видел гравюру с женой лорда Органа. Ты тоже видел.

— Я видел.

— Но три года – это три года, мальчик. Это жизнь. У вас могла бы быть жизнь.

Каэн прижимает ладонь к холодному стеклу. Где-то под подушечками пальцев тонкие трещины расходятся от его силы, и он отнимает руку.

— Жизнь длиной в три года, – говорит он. – После которой я хороню её, как лорд Орган похоронил Сабину. И живу ещё восемьдесят лет один, зная, что я её убил. – Он поворачивается. – Я обещал матери незадолго до её смерти. Клялся на крови, что не свяжу свою душу с той, кто не вынесет моей. Я сделал то, что должен был.

— Альса согласилась бы.

— Альса не знает, на что соглашается. А я – знаю. В этом вся разница.

Велвен садится в кресло. Медленно, тяжело. Лицо у него меняется, мягкие черты застывают, и впервые за весь разговор Каэн видит то, чего никогда не видел: гнев, который таится в глубине его глаз.

— Ты решаешь за неё.

— Да.

— Ты не имеешь права.

— Имею. Я её бывший наречённый. Я её бывший Высший. И я тот, чья кровь её убьёт. У меня есть все права, какие нужны.

Они смотрят друг на друга через комнату. Записная книжка Велвена крутится на цепочке, виток за витком, и Каэн считает витки, потому что это хоть немного отвлекает.

Стук в дверь. Голос дворецкого, безупречно сдержанный: