Отвергнутая истинная Высшего дракона

Глава 5.4

Мне снится полёт.

Не тот полёт, о котором мечтают дети, лёжа на крыше и глядя на облака. Другой. Тяжёлый, мощный, с ударами воздуха в грудь и рёвом ветра в ушах. Я лечу, и тело словно не моё, оно огромное, чёрное, с крыльями, которые закрывают звёзды, и каждый взмах отдаётся в костях так, что зубы стучат. Мышцы, которых у меня нет, натягиваются и расслабляются в ритме, которого я не знаю, но который знает моё тело, как знает дыхание и сердцебиение.

Подо мной горы. Серые горы, я узнаю их силуэт, те самые вершины, что видны из окна кельи, но сейчас я выше них, я над ними, и снег на их шапках блестит в лунном свете, как рассыпанное серебро. Воздух ледяной, он обжигает горло, но не больно, а правильно, как будто мои лёгкие созданы для этого холода, вылеплены под него, ждали его всю жизнь.

Я открываю пасть.

Из горла идёт не огонь. Серебряный свет, холодный, яркий, как зимнее солнце на льду. Он вырывается потоком и стелется по вершинам, покрывает камни изморозью, и горы вздрагивают, и что-то глубоко под землёй откликается гулким протяжным стоном, словно сама порода помнит этот свет и узнаёт его.

"Серебряное дыхание," – говорит голос. Женский, тихий, знакомый и незнакомый одновременно. Голос, который я слышала в колыбели и забыла. – "Вайроны. Единственный клан с ледяным пламенем. Ты последняя."

Я хочу обернуться, увидеть, кто говорит, но тело не слушается, крылья несут дальше, над ущельями, над замёрзшими реками, над чёрным лесом, где верхушки елей царапают мне живот, как щётки. Внизу, далеко, горит одинокий огонь. Аббатство. Мой дом. Мой временный, найденный, чужой дом, который стал своим.

Рядом со мной летит тень. Я чувствую её не глазами, а крыльями, кожей, чешуёй, которой у меня не должно быть, но которая есть, гладкая, тёплая, живая. Тень огромная, древняя, крылатая. Она летит чуть впереди и чуть выше, как наставник, как мать, как та, кто знает дорогу и ждёт, пока ты догонишь.

"Запомни," – говорит голос. – "Небо – это не место. Небо – это то, что ты есть. Они могут отнять дом, мужа, имя. Небо отнять нельзя."

Тень разворачивается, и на одно мгновение я вижу её целиком: чёрная драконица, серебристые прожилки на крыльях, глаза серо-голубые, цвета зимнего неба в облачный день. Мои глаза. Мои волосы. Моё лицо, но старше, сильнее, свободнее.

Мать.

Она смотрит на меня, и в её взгляде нет ни печали, ни страха. Только тепло. Только "я здесь, я рядом, я никуда не делась, я всегда была в медальоне, в запахе зимних роз, в колыбельной на старом языке".

Потом она складывает крылья и падает вниз, в темноту, и я кричу, но из горла вырывается не крик, а серебряный свет, и он заливает всё, и горы тонут в нём, и небо тонет, и я тону тоже, и это не страшно, это как утонуть в собственном имени.

Просыпаюсь.

Келья. Темнота. Окно. Лунный свет серебряной полосой на полу.

Я лежу на спине, одеяло сбито к ногам, ночная рубашка мокрая от пота. Сердце бьётся так, что, кажется, при каждом ударе вздрагивает всё тело. Во рту вкус металла и холода, как будто я действительно дышала ледяным воздухом на высоте, куда люди не поднимаются.

И ещё кое-что.

Поднимаю руку. В лунном свете она блестит. Кожа покрыта чем-то мелким, сыпучим, холодным. Серебряная пыль. Тонкая, невесомая, как пудра, как пыльца цветка, которого не существует. Она на руках, на лице, на шее, на рубашке, на подушке, на простыне. Везде. Я провожу пальцем по предплечью, и пыль собирается в серебристую дорожку, мерцающую в луном свете.

Сажусь. Смотрю на свои руки. Они дрожат и блестят, как будто кто-то обсыпал меня измельчённым лунным золотом.

Медальон выкатился из-под подушки и лежит на простыне, раскрытый. Осколок камня внутри уже не чёрный. Он светится. Тускло, еле заметно, как уголёк под слоем золы, но светится, и свет его того же оттенка, что пыль на моей коже. Серебро.

Встаю. Ноги держат плохо, колени подгибаются, и я хватаюсь за спинку кровати. Подхожу к кувшину на столе, наливаю воды в миску. Вода холодная, она успокаивает пальцы. Наклоняюсь и смотрю на своё отражение.

Серебряная пыль на лице, на бровях, в волосах, которые отливают синим даже в темноте, ярче обычного, гораздо ярче. И глаза. Мои глаза, серо-голубые, обычные мои глаза, но в глубине зрачков, на самом дне, мерцает что-то. Серебро. Или золото. Или и то и другое, я не могу разобрать, свет слишком слабый, и отражение дрожит от моего дыхания.

Стою так долго. Минуту, может две. Вода в миске колышется, и пыль на моих ресницах ловит лунный свет и возвращает его обратно.

Потом чувствую жжение. Не на запястье, не метка. Выше. Между лопатками. Справа. Там, где родимое пятно в форме спирали, о котором спрашивала настоятельница и на которое не стала ждать ответа.

Жжение нарастает, медленно, настойчиво, как будто кто-то изнутри прижимает раскалённую монету к моей коже. Не больно но ощутимо, и тепло от него расходится по спине, по рёбрам, по позвоночнику вниз и вверх одновременно.

Словно что-то проступает сквозь кожу. Словно что-то, что спало внутри меня двадцать два года, потягивается, расправляет затёкшие члены и открывает глаза.

За окном, далеко в горах, раздаётся вой. Тот самый, ночной. Низкий, гулкий, от которого дрожат стены. Но сейчас он звучит иначе. Не страшно, скорее – знакомо.

Как приветствие.

Утром в саду Силен стоит у священного розового куста. Он смотрит на меня, и его лицо неожиданно меняется.

Он шепчет, почти беззвучно, одними губами:

— Она просыпается.