Отвергнутая истинная Высшего дракона

Глава 6.1

Полнолуние через четыре дня.

Я знаю это по полоске лунного света на стене кельи: каждую ночь она шире на палец, каждую ночь чуть ярче. Луна в горах живёт иначе, чем в столице. В Аравонне она тусклая, размытая дымом из тысячи труб, здесь – резкая, чистая, как монета, выкованная только что. Через четыре ночи будет полная.

Через четыре ночи я открою шкатулку.

Я хожу с этим знанием, как с горячим углём в кармане. На утренней молитве, на коленях, на холодном полу часовни, я думаю о шкатулке. На завтраке, разламывая хлеб, я думаю о шкатулке. В саду, копая мёрзлую землю под яблоней, которую Силен приказал укрыть до зимы, я думаю о шкатулке.

Тело помнит её вес. Маленькая, деревянная, с потемневшей латунной застёжкой. Я подержала её один раз в той тайной комнате, четыре ночи назад. Прижала к щеке. Она пахла зимними розами, как письмо, как медальон, как всё, что осталось от матери. И была тяжёлой, тяжелее, чем должна быть деревянная коробочка размером с ладонь. Внутри что-то небольшое и плотное, что я не могла разобрать на ощупь.

"Не открывай до полнолуния."

Я считаю ночи.

В первую из них мне снится Аравонн.

Я смотрю на город сверху, словно стою на высоком парапете, и крыши тысячи домов внизу горят в осеннем закате медью и охрой. Я узнаю это место сразу. Это парадный балкон Драстар-холда, тот, на котором мы с Каэном стояли в день нашей свадьбы, принимали поздравления, и я улыбалась так, что болели щёки.

Сейчас на балконе двое.

Каэн стоит у перил, в чёрном камзоле, с серебряным шитьём на плечах. Я узнаю его силуэт прежде, чем разум успевает дать имя: широкие плечи, выправка офицера, рука у поясницы. Он смотрит в город.

Рядом с ним стоит женщина.

В чёрном платье, с белым воротничком. Высокая, изящная, с рыжевато-золотыми волосами, заплетёнными в сложную косу. Её рука лежит на перилах рядом с его рукой, близко, очень близко. Так стоят те, кто привык быть рядом, кому касание уже не нужно для близости.

Велиса Виран.

Она что-то говорит ему. Я не слышу слов, я слишком далеко, я где-то вне сна, наблюдаю с высоты. Каэн поворачивает к ней голову. Слушает. Просто кивает.

Велиса улыбается. Маленькой, удовлетворённой улыбкой женщины, которая получила то, чего хотела, и теперь обустраивается. Её пальцы передвигаются по перилам на полдюйма и касаются его руки.

Он руки не убирает.

Я просыпаюсь в темноте. Запястье горит.

Метка вспыхивает на одно мгновение, тонко, на полное дыхание. Я приподнимаюсь, поворачиваю руку к лунному свету. Багровая полоска под кожей вспыхнула и тут же гаснет, словно кто-то с другой стороны прижал ладонь к угольку. Дальше ровная, тёмная немота.

Стены гасят. Или он гасит. Уже не разобрать, где одно кончается, а где начинается другое.

Я лежу в темноте и смотрю в потолок, и понимаю с холодной ясностью, какая бывает только перед рассветом: это правда. Это произошло. Велиса вошла в дом.

Утром в саду Силен смотрит на меня дольше обычного. Я знаю, что он видит: круги под глазами, дрожащие пальцы, прядь, которую я наматываю на палец без перерыва. Он не спрашивает. Тихо подвигает мне ближе к ногам корзину с гниющими яблоками, чтобы я перебирала их сидя. Маленькая забота, без слов. В горле у меня тесно так, что больно глотать.

Я перебираю яблоки. Хорошие в одну корзину, плохие в другую. Мозоли на ладонях твёрдые, как мелкие камешки. Ногти короткие, обломанные. Пальцы стали грубыми, тёмными, в трещинах. Я смотрю на них и вспоминаю его руки, узкие, длинные, с тонкими костяшками. Он застёгивал мне браслет одним движением: указательный палец под перемычку, большой прижимает замочек. Я учила его несколько недель молча, не говоря, как мне удобно, и однажды утром он сделал ровно так, как я хотела. И больше никогда не делал иначе.

Сейчас он застёгивает чужие браслеты. Я знаю это. Я видела вчерашней ночью.

Гнилое яблоко лопается у меня в пальцах. Тёмный сок течёт по запястью, и я смотрю, как он смешивается с серой пылью на моей коже.

Силен подходит. Молча протягивает мне тряпку. Молча уходит к компостной куче с моей корзиной плохих.

Я вытираю руку.

Во вторую ночь я зову его.

Я стою на чёрной равнине, без неба, без луны, и от меня во все стороны тянется тонкая багровая нить. Я знаю, что одна из этих нитей идёт к нему. Я знаю, что если я нажму на неё с моей стороны, на той стороне он почувствует.

Я нажимаю.

— Каэн, — говорю в темноту.

Темнота молчит.

— Каэн. Я здесь.

Темнота молчит.

— Каэн, ты слышишь меня?

Темнота молчит.

Я стою и зову, и зову, и нить тянется, и никогда не возвращается. На той стороне пусто. На той стороне дверь закрыта так плотно, что мой голос разбивается о неё, как капля о камень.

Я просыпаюсь с холодным потом во всём теле и с привкусом железа на языке. Я уже не плачу по таким поводам. Я лежу на спине и смотрю в темноту, и в груди у меня что-то медленно остывает, словно угли, на которые перестали подбрасывать дров.

В третью ночь я вижу его спящим.

Большая кровать, чёрные простыни, тёмное дерево балдахина. Эту комнату я не узнаю. Меняли мебель, всё другое. Каэн лежит на спине, голый по пояс, и его грудь поднимается и опускается медленно, ровно. Он спит без сновидений, я это чувствую, и в его покое есть что-то ужасное, потому что для него мир уже устроен.

Рядом с ним, на другой стороне кровати, простыни смяты. Подушка вдавлена. Тонкий длинный волос, рыжевато-золотой, лежит на белой наволочке.

Кто-то здесь был. И, скорее всего, скоро вернётся.

Я стою у изножия кровати и смотрю на Каэна, и метка моя на запястье горит, тянется к нему, как ребёнок тянется к матери. Он не двигается. Не морщится. Не открывает глаза. На его собственной метке тонкое серебряное плетение, я вижу его впервые так ясно: пять колец, переплетённых между собой, как замок на двери, которую никто не должен открыть изнутри.

Замок поставил он сам.