Отвергнутая истинная Высшего дракона

Глава 6.2

Я ухожу из кельи босой.

Сапоги мешали бы. В сапогах слышен каждый шаг, в сапогах нога не чувствует пола, а мне сейчас нужно чувствовать всё. Платье серое, шерстяное, надеваю его поверх ночной рубашки. Шкатулка под рукой, прижата к рёбрам. Медальон на шее горячий.

Коридор спит. Магические светильники над дверями спущены на самый низкий накал, тусклые, как угли в остывшем камине. Я иду вдоль стены, той же боковой походкой, какой ходила по Драстар-холду. Шесть месяцев брака научили меня двигаться так, чтобы не встречать никого. Сейчас это умение пригождается снова.

Лестница. Кухонный двор. Прачечная. Боковая калитка, та, через которую возят дрова с зимней рубки. Узкая, кованая, с цепной щеколдой.

Силен стоит у калитки.

Он не оборачивается, когда я выхожу. Просто отодвигает щеколду, и калитка открывается беззвучно, словно петли смазывали этой ночью. Он отступает в сторону, пропуская меня вперёд. На нём старый плащ, серый, в нём он сливается с камнем стены. В одной руке у него фонарь без огня. В другой длинный посох.

— Силен, – шепчу я. Первое слово за несколько недель. Голос мой звучит чужим, хриплым.

Он подносит палец к губам. Качает головой.

И идёт за мной в лес.

Тропа узкая, я не знаю её, но Силен ведёт. Когда я останавливаюсь у развилки, он берёт меня за рукав и тянет правее, к двум камням, между которыми проход почти не виден в темноте. Когда я цепляюсь подолом за корягу, он наклоняется и освобождает ткань одним движением. Когда я почти оступаюсь на скользком корне, его рука уже там, у моего локтя, придерживает, отпускает.

Лес шумит. Не как столичный парк, аккуратно, гравийно, с шорохом подстриженных кустов. Этот лес шумит многослойно, тяжело: ветер в верхушках сосен, шорох опавшей хвои под ногами, треск веток, крики ночных птиц, далёкое уханье филина. И ещё что-то, низкое, басовое, чего я раньше не слышала. Как будто горы дышат.

Может быть, они и дышат. Я больше ничему не удивлюсь.

Луна выползает из-за хребта, полная, большая, серебряная, как монета, как чешуя, как имя моего рода. Она поднимается медленно, я чувствую её движение нутром.

Жар в лопатке становится невыносимым. Я останавливаюсь, прижимаюсь спиной к стволу сосны. Кора холодная, шершавая, и я тру плечом туда-сюда, словно зверь в попытке унять зуд. Силен ждёт в трёх шагах. Не подходит. Смотрит.

— Скоро, – шепчу я. – Уже скоро.

Он кивает.

Мы выходим на поляну. Круглая, не больше двух десятков шагов в поперечнике, окружённая старыми соснами и серыми валунами в человеческий рост. В центре поляны ровный плоский камень, как стол. На нём ничего. Но место помнит: я чувствую это. Здесь стояли до меня десятки таких же драконов и дракониц, чьё время пришло.

Я не понимаю, откуда мне это известно, но какая-то невидимая рука ведёт меня дальше.

Силен останавливается на краю поляны. Втыкает посох в землю. И опускается на колено, медленно, с тихим стоном старых костей. Голова склонена. Старик в сером плаще, с белой бородой, на коленях посреди ночного леса под луной. Я смотрю на него и не могу выдавить из себя ни слова.

Он ждал всё это время.

Я ступаю на поляну, иду к центральному камню и кладу шкатулку.

Луна стоит над поляной. Серебро льётся сверху, я чувствую его на коже, как воду, как пыль из моего сна. Зубы стучат. Дыхание короткое, рваное.

Я открываю шкатулку.

Внутри, на бархате цвета запёкшейся крови, лежит флакон. Маленький, тонкого стекла, с серебряным горлышком на цепочке. Внутри тёмная капля размером с ноготь, неподвижная, словно застывшая смола. Под флаконом сложенная вчетверо записка.

Я разворачиваю.

Почерк матери, тот же, что в дневнике. Три строки.

"Раздави на ладони. Скажи имя, которое рвётся из глубины души. А затем лети."

Я беру флакон. Он лёгкий, ничтожный, кажется, дунешь и улетит. Сжимаю в кулаке.

Стекло хрустит. Негромко, как ореховая скорлупа. Острые осколки вонзаются в кожу, и я чувствую боль, но она такая тонкая, далёкая, словно это происходит с кем-то другим. Кровь матери, тёмная, густая, выползает из-под моих пальцев. И моя кровь, светлее, горячее, спешит ей навстречу.

Они встречаются на ладони. Сливаются.

Я смотрю, как две крови становятся одной. И где-то внутри меня, чуть ниже груди, что-то открывает глаза.

Имя.

Я хочу сказать "Альса Вайрон". Я готовила его весь вечер, шептала про себя, складывала на языке, как монету. Но из меня вырывается другое.

Имя, которое я назвала, бьётся внутри, как второе сердце.

Каэн.

Моё тело меняется, появляются крылья и могучие лапы, которые позволяют подняться в воздух и сделать большой круг над лесом. Наконец, поворачиваю голову на юг. Туда, где Аравонн. Туда, где должен быть он.

Из меня вырывается рёв.

Длинный, протяжный, низкий, на ноте, которой нет в человеческом голосе. Он уходит на юг, через горы, через равнины, через триста вёрст ночного воздуха.

И возвращается ко мне пустой.

Ни ответа, ни отзвука, ни шёпота через метку. Только мой собственный голос, отражённый от далёкой скалы, угасающий в темноте.

Я зову ещё раз. Тише. На пробу.

Тишина.

Я зову в третий раз. Совсем коротко, без рёва, одной мыслью, одним толчком метки в его сторону.

Тишина.

Под моей чешуёй что-то сжимается. Я понимаю с холодной ясностью, какой бывает только у зверя: он услышал. И отвернулся.

Где-то там, далеко на юге, человек, чьё имя я произнесла, выбрал не слышать. Закрыл метку, заглушил нашу тонкую, ещё живую связь. Сделал так, чтобы мой голос утонул в пустоте.

Я звала, но никто так и не откликнулся.

Я опускаю голову. Холодный воздух обжигает грудь, и серебряное дыхание выходит из меня само, без зова, длинной полосой, заливающей вершины Серого хребта изморозью. Луна стоит над хребтом, ровная, спокойная, безразличная.

Я разворачиваюсь. Лечу обратно к поляне и опускаюсь на влажную, мягкую землю уже свнова в образе девушки.