Отвергнутая истинная Высшего дракона

Глава 6.4

***

Я возвращаюсь на рассвете.

Полёт долог. Часов в нём нет, есть только воздух, и хребет под крылом, и луна, провожающая меня до второго перевала. Я нахожу поляну сама. Что-то внутри знает дорогу, словно птица, которая летит на юг. Опускаюсь медленно, неуклюже, едва не задеваю верхушку сосны. Сажусь.

Силен на коленях, там же, где я оставила его. Старик в сером плаще, лицо запрокинуто, борода в инее от моего серебряного дыхания.

И начинается обратная дорога.

Тело снова меняется, уменьшаясь в размерах. Голос снова становится тихим, женским, чуть хриплым от тяжёлого дыхания. Чешуя сходит, как с кипящего молока пена. Кожа возвращается. Холодная, обнажённая.

Я падаю на колени и локти, лицом в траву.

Трава холодная, мокрая, с инеем. Кровь из моей ладони, той, в которую я вонзила стекло несколько часов назад, всё ещё медленно течёт, тёмная, как смола. Я лежу и не могу пошевелиться. Тело словно принадлежит кому-то ещё, и я только смотрю изнутри этого тела, как пар поднимается от моей кожи в холодный осенний воздух.

В моей голове ещё стоит тишина, которая пришла после рёва. Та тишина, которая вернула мне зов, словно эхо, отразившееся от гор. Я отчётливо слышу её в глубине. Теперь я знаю и помню: я звала, но на зов никто не откликнулся.

Хорошо.

По крайней мере, теперь мне нечего ждать. Последняя надежда потухла.

Шаги. Тихие, осторожные, шаркающие. Запах земли и сухой травы.

Силен опускается рядом со мной на одно колено. В руках у него моё платье, шерстяное, серое, и плащ, и фонарь, который теперь горит. Он не смотрит мне в лицо. Кладёт плащ мне на плечи, расправляет, прикрывает. Помогает сесть. Помогает встать на колени. Не торопит.

— Силен, – шепчу я. Горло саднит, словно я кричала всю ночь.

Он качает головой. Прижимает палец к губам. Подаёт мне платье.

Я надеваю его поверх голой кожи. Шерсть колется, но греет. Силен берёт мою раненую руку, ту, на которой кровь, разворачивает чистую полотняную ленту и обматывает ладонь, аккуратно, плотно, будто делал это уже тысячу раз. А ведь лента у него была заготовлена. Он знал, что так будет.

Он впервые за всё утро поднимает глаза. И впервые за все месяцы я вижу его улыбку. Маленькая, кривая, она открывает щербину на месте отсутствующего зуба и углубляет шрам. Мне остаётся только гадать, через что он прошёл за свою долгую жизнь.

Мы идём обратно. Я опираюсь на его руку, и он позволяет, не пряча своей сухой узловатой кисти. Лес уже не страшный, теперь я будто являюсь его частью. Птицы не умолкают, когда мы проходим, но я чувствую, как они смотрят с веток, с почтением, с лёгким страхом, с каким-то особым уважением.

Боковая калитка приоткрыта. Аббатство ещё спит, или делает вид, что спит. Мы проходим тем же путём, что я уходила: прачечная, кухонный двор, лестница, коридор третьего этажа. У двери в мою келью Силен останавливается. Не входит. Только смотрит на меня долго, серьёзно, и в его бесцветных глазах, кажется, стоят слёзы.

— Спи, – хрипло говорит он. Голос у него низкий, надтреснутый, словно он давно им не пользовался. – Спи, дочь Эйры. До полудня тебя не тронут.

Я киваю. Захожу в келью и падаю на кровать как есть, в платье, с забинтованной рукой, с волосами, в которых ещё запутана хвоя и тонкая серебряная пыль. Засыпаю прежде, чем голова касается подушки, будто меня поглощает сама ненасытная тьма.

Метка на запястье под бинтом молчит.

Багровая, тёмная, неподвижная. Из неё будто выкачали всю жизнь, и больше она не горит и даже не тлеет. Связь жива во мне, но мертва где-то между нами. И спать с этим знанием почему-то легче, чем спать с надеждой, что когда-нибудь всё станет, как прежде.

Не станет.

… Я просыпаюсь к полудню от звона колокола.

Звук глубокий, низкий, тяжёлый, он звучит редко, не каждый месяц, и его голос не сразу привлекает мо внимание. Этот звон означает, что у нас гости. Я лежу на боку, открываю глаза, и солнце через окно лежит на полу длинной полосой, золотистой, с пляшущими пылинками. Бок болит. Лопатки горят, как обожжённые. Раненая ладонь под бинтом пульсирует в ритме сердца.

Я жива. И что-то во мне ещё.

Сажусь. Снимаю платье, осматриваю себя. Кожа белая, в синяках, но целая. На лопатке, где раньше было родимое пятно в форме спирали, проступает что-то новое. Тонкий узор, словно нанесённый под кожу серебряной проволокой. Я не вижу его сама, но чувствую пальцами: рельеф. Маленькие выпуклые линии, повторяющие герб клана.

Я сама себе метка теперь. И эту метку уже никто не сможет закрыть, потому что у неё нет другой стороны.

Послушница приносит воду, хлеб, миску бульона. Не смотрит мне в глаза. Ставит на стол и быстро уходит.

Мне неуютно. Кажется, она знает. Все они знают, даже те, кто не выходил из келий этой ночью. Наверняка многие слышали рёв дракона и видели пролетавшую над лесом фигуру.

Я ем медленно неловкой левой рукой. Бульон солоноват. Хлеб тёплый. И тело благодарно отзывается.

Колокол звонит снова единыжды. Значит, гость уже в воротах.

Но я не подхожу к окну, чтобы посмотреть, кто пришёл к нашим стенам.