Отвергнутая истинная Высшего дракона

Глава 6.5

К вечеру настоятельница заходит ко мне в келью без стука, как всегда. Стоит на пороге, и лицо у неё ровное, без вчерашнего отчуждения. На щеке след сажи: она была в кухне или в часовне.

— У ворот путник, – говорит она. – Магистр учёный, в дорожном плаще. Просит приюта на несколько дней. Зовут Тордан.

Имя падает в комнату, как камень в чашу. Я знаю это имя из дневника матери: "Тордан здесь. Говорит, нужно уходить".

— Я приму его на правах странствующего учёного: гостевое крыло, скрипторий, общий стол.

Она замолкает, и взгляд её делается прямым, тяжёлым.

— И с этого дня я снимаю с тебя обет молчания, дитя. Молчание было щитом сестры Аль, безымянной послушницы. С этим человеком оно тебе больше не нужно: то, ради чего ты пряталась, кончилось сегодня у моих ворот.

Я отвечаю не сразу: горло отвыкло, слова приходится отыскивать заново.

— Кто он?

— Старый друг твоей матери, – отвечает настоятельница. – И, как мне думается, твой учитель. Если ты согласишься.

Она разворачивается и уходит. Дверь закрывается.

Я стою у окна. Двор аббатства подо мной пустой, серый, с одиночной фигурой у колодца. Высокая, очень худая фигура в чёрном плаще. Голова не покрыта, седые волосы коротко острижены. Лицо я не вижу с такой высоты, но плечи вижу: широкие, прямые. Плечи воина.

И ещё я вижу одно: правая сторона плаща висит пустая, плоская, как при отсутствии руки.

Однорукий.

Я делаю шаг назад от окна. Уже сейчас, не выходя из кельи, не подходя ближе, я чувствую: в нём драконья кровь. Старая, разбавленная, как в Силене, но другая: острее, ближе к поверхности.

И эта кровь меня узнаёт.

Я надеваю чистое платье, расчёсываю волосы. Синий отлив сегодня сильнее, ярче, и в нём пробивается тонкая серебряная нить. Завязываю косу, спускаюсь по лестнице.

В часовне горят свечи. Кто-то поставил их у алтаря вне всякой службы, ни утренней, ни вечерней. В часовне тихо, и в этой тишине я слышу шаги за спиной, один комплект, ровный, ритмичный, привыкший к долгим переходам.

Я не оборачиваюсь.

— Дочь Эйры.

Голос низкий и сухой, как старая кость, с чужим северным гортанным акцентом.

Я оборачиваюсь.

Передо мной мужчина высокий, костистый, в чёрном плаще с откинутым капюшоном. Лицо узкое, с резкими скулами, прорезанное несколькими старыми шрамами. Глаза светлые, серо-зелёные, как речная галька. Возраст определить невозможно: ему может быть пятьдесят, может семьдесят, может больше. Правый рукав плаща пуст, аккуратно подвёрнут и закреплён булавкой у плеча.

На левой руке перстень. Серебряный, с тёмным камнем, в который вписана двойная спираль. Тот же знак, что на гербе в книге, на пятне моей лопатки, на медальоне матери.

— Тордан, – говорю я.

— Альса.

Он произносит моё имя, настоящее имя, не "сестра Аль", не имя приёмного отца, и пол под моими ногами слегка качается. Я выпрямляюсь.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Я знал его до тебя, – отвечает Тордан. – Эйра выбрала его, когда тебе было два месяца внутри. Я был там, в монастыре, когда она его произнесла впервые.

Я молчу. Свечи в часовне дрожат от моего дыхания, или от его, или от того, что между нами.

Тордан делает шаг вперёд. Опускается медленно, как Силен ночью на поляне, на одно колено, на каменный пол. Рука прижата к груди, голова склонена. Коротко остриженные волосы обнажают на макушке белый ровный шрам, какой остаётся только от боевого клинка.

— Я учил твою мать летать, – говорит он, не поднимая головы. – Двадцать пять лет назад, на скалах над Серым морем. Она была лучшей ученицей из всех, кого я знал, и умерла прежде, чем закончила учение. У меня была дочь твоего возраста. Её больше нет. Я пришёл сюда, чтобы предложить тебе то немногое, что ещё могу. Если позволишь, я научу тебя летать так, как должна летать Вайрон.

Я смотрю на него. На седую макушку, на пустой правый рукав, на серебряный перстень с двойной спиралью. На колено в каменном полу, в часовне, посреди монастыря на краю мира.

Метка под бинтом молчит.

И в этом молчании я слышу себя отчётливее, чем когда-либо за двадцать два года. Голос мой, не Каэна, не матери, не Бренны. Мой. И этот голос говорит мне простую вещь: пора перестать быть той, кого зовут или не зовут. Пора стать той, кого нельзя не заметить.

Прошлой ночью я звала голосом, который мог бы услышать любящий. И не услышал. Хорошо. Значит, нужен другой голос. Тот, который слышен и нелюбящим. Тот, который слышен даже глухим.

— Встаньте, магистр, – говорю я. Голос у меня тихий, но ровный. – Учите меня летать. Так, чтобы он не смог не увидеть.

Тордан поднимает голову. В его серо-зелёных глазах нет вопроса, кто этот "он". Он знает. Он, кажется, знал ещё до того, как ступил во двор аббатства.

— Нам предстоит много работы, – отвечает он.

И свечи в часовне дрожат сильнее.