Отвергнутая истинная Высшего дракона

Глава 7.1

Снег идёт с ночи и не перестаёт к утру. Я сижу в часовне на той же скамье, где вчера опустился Тордан, и смотрю в окно: с неба тяжёлыми хлопьями выходит север. Под лопаткой ноет. Метка клана проступает рельефом ещё со вчерашнего лесного полёта: спираль на коже больше не шрам, а тонкий тёплый ожог, который дышит вместе со мной.

Колокол отбивает третью утреннюю. По прежнему обиходу мне сейчас идти на сад, на грядки, на мерное послушание сестры Аль. Но обет был снят вчера, и весь этот обиход вместе с ним. Силен приносит короткую записку от матери-настоятельницы: "У тебя новая служба. Иди к гостю".

Я сжигаю записку в жаровне у входа, не разворачивая второй раз. Знаю, что в ней. Знаю и то, что с сегодняшнего утра я перестала быть молчащей послушницей, которую здесь только терпели. У меня появилась служба, и меня ждут.

Тордан выходит из гостевой кельи в той же длинной чёрной мантии, в которой пришёл, только теперь без плаща. Левый рукав аккуратно пришит к боковому шву, и культю выдаёт лишь посадка: правое плечо опущено чуть сильнее, вес смещён вправо. На правой руке серебром отблёскивает перстень с двойной спиралью. Я отмечаю его и тут же отвожу взгляд.

— Дитя.

Голос у него сорванный, словно когда-то его трепали изнутри. Это тот самый шрам через горло, что я заметила вчера в часовне.

— Магистр.

— Сегодня я ничего не стану в тебя вкладывать, дитя. Сегодня я лишь посмотрю, что уже живёт в твоей крови без моей указки. Оденься в шерсть, обувь возьми высокую, а перчатки оставь в келье: ладони должны помнить ветер, иначе в небе они его не узнают.

Я киваю. Через двор иду переодеваться мимо колодца, где сёстры берут воду на завтрак. Они не поднимают голов: мать-настоятельница, видимо, уже сказала им, что новенькую больше не трогать ни словом, ни взглядом. Впервые за полтора месяца не чувствую на затылке чужих глаз. Это странное лёгкое чувство, будто с плеч сняли невидимую плиту.

~

Тропа в горы за аббатством вьётся между чёрными скалами и редким сосновым лесом. Снег здесь сухой, мелкий, под подошвами скрипит громко, как соль на сковороде. Тордан идёт впереди ровным размеренным шагом, и я быстро понимаю, что не отстаю только потому, что он подстраивается под мой темп. Делает это незаметно, старая привычка наставника.

На третьем повороте открывается поляна, большая и овальная, под снежным покрывалом, не тронутым ни одним следом. С трёх сторон её окружают скалы, с четвёртой открывается обрыв в долину, где внизу темнеет река.

— На этой поляне я когда-то учил летать твою мать.

Я останавливаюсь. Сердце успевает удариться три раза, прежде чем я нахожу слова.

— Покажите, где она падала.

Тордан кивает на восточный край поляны, где скала образует естественную ступень.

— Двенадцать раз она сходила вниз с одного и того же уступа, и всякий раз я думал, что вот теперь она сломает себе шею. А на тринадцатый поднялась в воздух сама, будто всегда это умела и только притворялась, что забыла.

— Сколько ей было?

— Шестнадцать.

Я подхожу к ступени, встаю на неё. Снег под ногами хрустит мягко, осыпается к краю. Стягиваю с плеч плащ, кладу на камень, потом снимаю верхнюю шерстяную тунику и нательную рубаху. Холод бьёт по коже сразу, не давая опомниться, забирает дыхание. На лопатке метка-спираль откликается глухим жарким толчком, словно зверь во мне потянулся навстречу холоду.

— Не торопись, дитя. Спешка убивает молодого дракона прежде всякого врага.

Тордан стоит в трёх шагах, вполоборота, и нарочно не смотрит на меня прямо.

— Начни с дыхания. Вдохни ртом, потом медленно выпусти воздух через нос. Серебро у Вайрон родится на выдохе. У других кланов заведено иначе, но тебе до других кланов дела нет. Когда настанет час выпустить его в полную силу, я скажу.

Я вдыхаю медленно. Воздух идёт по гортани ледяным шёлком и оседает в груди, как тяжёлая монета. На выдохе изо рта тянется пар, обычный, человеческий. Тордан кивает.

— Теперь ещё раз, глубже. И считай про себя до семи, не подгоняй дыхание, дай ему вызреть.

На третьем выдохе пар становится плотнее. На пятом в нём проступают мелкие, как пыль, серебристые крупицы, они вспыхивают в утреннем свете и гаснут, не долетев до земли. На седьмом передо мной висит короткое серебряное облако, и оно не тает.

— Хорошо.

Голос у Тордана остаётся сухим, но что-то в нём дрогнуло.

— Даже лучше, чем я смел надеяться в первое-то утро. А теперь то, чего ты не полюбишь: ты упадёшь.

Я прыгаю с уступа, не успев испугаться. Воздух выбивает из лёгких всё, кости в плечах выворачиваются, и спина с тошнотным щелчком складывается внутрь, как лист бумаги в чужих пальцах. Через половину секунды я уже драконица: чёрная, с серебряными крыльями, бьюсь о снег и жадно гребу воздух. Полёт длится семь ударов сердца. На восьмом я не ловлю ветер, падаю на бок, проезжаю на крыле по снегу и ломаю молодую сосну.

Боль приходит позже. В драконьей форме она всегда запаздывает; Тордан говорил, что так у всех. Когда обратная трансформация складывает меня обратно в женщину, я лежу на снегу с разбитым носом, с синяками во весь правый бок, и надо мной стоит магистр, держа наготове мой плащ.

— Поднимись.

Слово звучит так, как говорят воину перед строем. Я поднимаюсь. Когда он накидывает мне на плечи шерсть, кровь из носа смазывает ткань.

— Ещё раз?

— На сегодня довольно и того, что ты узнала: зверь в тебе руки не подаст. Это горькая наука, но без неё дальше нельзя. Завтра будем учиться, как класть эту руку самой.

~

В аббатство возвращаемся молча. У ворот Силен подаёт мне кружку горячей воды с тёртым корнем, и я выпиваю одним глотком, обжигая горло. Тордан остаётся с ним во дворе, что-то тихо говорит, и Силен кивает.

Ночью метка под лопаткой не даёт уснуть до второй стражи. Боль в ней стала другой, чем восемь месяцев назад: ровной, как далёкий костёр, у которого никого нет. Я лежу в келье с закрытыми глазами и в какой-то момент перестаю отгораживаться. Зверь дышит рядом, метка тлеет, и где-то за горами тлеет тот, к кому она зовёт. Это уже неважно. Так горим оба, каждый со своей стороны стены, и от нашего жара стена делается только толще.